Печальная история братьев Гроссбарт

 – Мы об этом уже говорили. Вряд ли твоя жена или дети совершили такие прегрешения, которые потребовали бы моего вмешательства!

– Что вы сказали? – Генрих почувствовал, как мороз бежит по коже, поднимаясь от стоп к животу. – Грехи, которые потребовали вмешательства?

– Я сказал, что вряд ли они совершили такие дурные деяния, чтобы обречь свою душу на вечные муки, если только священник не отпустит их грехи. У всех нас есть свои маленькие причуды, но Господь добр и… Что ты делаешь?

Священник удивленно моргнул, когда Генрих вскочил на ноги.

– Отпущение. Покаяние. Прощение, – срывающимся голосом проговорил Генрих, потрясая ножом перед лицом священника. – Говорите, есть такой выход?

– Выход? Генрих, положи нож…

– Ах да.

Генрих присел и начал, скрипя зубами от натуги, кромсать свои грязные кожаные штаны, лежавшие у двери, но все равно не сводил глаз со священника.

– Если они найдут кого-то из вас, исповедаются, исполнят епитимью, они будут прощены. Это ты мне говоришь?

– Кхм, – замялся священник. – Ну…

– Вот как, значит? – Генрих поднялся, заворачивая нож в полоску кожи, отрезанную от штанов, а потом бросил клинок в единственный карман на своей рубахе. – Тогда мне пора в путь, отец.

– Что? – Священник начал нервно пятиться к двери от наступавшего Генриха. – Куда же ты…

– Думаете, я забуду? Думаете, прощу? – Генрих яростно посмотрел на священника, который уперся спиной в деревянную дверь.

Скользнув в сторону, чтобы пропустить крестьянина, священник подождал, пока тот распахнул дверь и вышел на дневной свет, прежде чем пойти следом. Священник почувствовал, что в душе Генриха что-то переменилось, и справедливо заподозрил, что нужно действовать быстро, иначе один грех может породить другой. Старший сын Эгона столкнулся со святым отцом в дверях, и тот увидел, как Эгон о чем-то спорит с Генрихом во дворе, а от своих домов рядом с усадьбой подходят другие горожане.

– Что он задумал? – спросил паренек. – Выглядит хуже, чем в то утро, когда…

– Тс-с-с, мальчик мой, – перебил его священник, который в лучах солнца и в присутствии свидетелей вновь почувствовал себя храбрее. – Эй, Генрих, а ну, стой!

Генрих и Эгон повернулись к священнику, вокруг них уже образовалась небольшая толпа.