Печальная история братьев Гроссбарт

Гроссбарты никак не могли прийти в себя. Они раздули угли в кострище, подбросили дров и уселись под падающим снегом, не обращая внимания на далекий рокот грома и на холодный воздух. Гегель не терял времени даром: разделал ноги Болвана и насадил на вертел куски свежего мяса. Он не тронул те области, где остались отметины когтей, и сильно разозлился, увидев, что тварь исполосовала голову. Он хотел получить зельц, но не настолько, чтобы рисковать отравлением.

Манфрид помог брату освежевать Коня, растягивая большие полосы шкуры у огня, чтобы сушились.

Они уже сожгли зловонные одеяла, чистым осталось всего одно. Мясо елось куда лучше, чем репа, и вскоре оба Гроссбарта почувствовали себя заметно бодрее.

Снегопад и бессильный гром улеглись, а свет померк, оставив братьев в сырой темноте. Ни тот, ни другой не нашли в себе сил поддерживать огонь ночью, не говоря уже о том, чтобы сторожить, но Гегель несколько раз просыпался от лютого холода и механически раздувал огонь в костре. Незадолго до зари он сел и принялся есть, размышляя о событиях предыдущего дня.

Кто бы это ни был – оборотень, демон или мантикора, братьям явно удалось загнать его обратно в Преисподнюю. Когда в первых лучах рассвета возобновился снегопад, он начал будить брата, чтобы переговорить с ним о том, что некоторые вещи лучше не трогать. Однако, несмотря на все усилия Гегеля, Манфрид не шевельнулся. Он вообще не очнулся: пробитое стрелой ухо вновь кровоточило и воспалилось, открыв дорогу смертной лихорадке.

V

Другую щеку

– Смерть, – проговорил священник, – не конец, Генрих.

Ты ведь это знаешь.

– Знаю?

Генрих пошевелил пальцами ног в тесных туфлях, которые ему отдал Эгон. После ночи, проведенной в мокрой грязи с клубнем репы во рту, он был, конечно, очень рад сухой одежде, но плотник не сумел дать Генриху те две вещи, которых крестьянин на самом деле жаждал. То, что остальные присяжные не вернулись, не удивляло Генриха, который на своей шкуре испытал, на что способны Гроссбарты.

– Пережить своих родных и близких – величайшее испытание нашей веры.

И хотя эта утрата – самая тяжкая, но она и не первая в твоей жизни, – мягко продолжил священник. – Мертворожденное дитя и тот, второй, младенец…

– Оба были мертворожденными, отец, – буркнул Генрих и мрачно покосился на него. – А как же Герти, Бреннен и мои девочки? Давненько мы вас у себя не видели. Что, если…

Генрих подавился словами и подумал о вечном проклятии.

– Генрих, – проговорил священник.