Печальная история братьев Гроссбарт

– Ты знал, что она ведьма, и все равно позволил ей ко мне прикоснуться? – возмущенно спросил Манфрид, когда они сели перекусить, глядя вниз, на пройденный за утро отрезок склона.

– Выбора не было особо, – ответил Гегель.

– Мог бы укрепиться в вере, положиться на Деву Марию, а не на какую-то еретичку.

– Да ну? Ты пятнами покрылся и до утра не дотянул бы.

– Выходит, ты рискнул моей душой, чтоб только спасти мою плоть?

– Только я рисковал своей душой. Мог бы хоть спасибо сказать, неблагодарная ты манда!

Гегель откусил большой кусок полусырой конины.

– Послушай, братец, – сказал Манфрид отеческим тоном. – Я на тебя не злюсь, просто говорю, что тебе стоило проявить немного больше разборчивости в том, с кем ты дела заводишь. Я уверен, что намерения у тебя были правильные, и на сей раз нам повезло, что оба остались в живых. Но в другой раз…

– В другой раз оставлю тебя на поживу воронью! – огрызнулся Гегель. – Ты понятия не имеешь, что? я ради тебя сделал, а ведешь себя так, будто я тебе в бороду насрал.

Вот уж брат так брат!

– Из-за тебя нас прокляли, Гегель!

– И что с того? Боишься, что не сможем снять проклятье? Не в первый раз нам кто-то пожелал смерти.

– Верно, но когда проклинает ведьма – это другое дело. Зачем она вообще нас вылечила? Сам понимаешь, вся эта чепуха, мол, потом с вами разделаюсь, ни гроша не стоит.

Гегель побледнел и отложил мясо:

– Пора выдвигаться.

– А какая была цена? – тихо спросил Манфрид. – Не душа же твоя? Не душа ведь?

– Сам не знаю, – дрожащим голосом прошептал Гегель.

 – Надеюсь, что нет. Просто помни, что ты умер бы, если бы я не сделал того, что сделал.

И он зашагал прочь, а Манфрид быстро собрал вещи и поспешил следом.

Нагнав брата, он хлопнул Гегеля по плечу:

– Я не забуду. Просто теперь нужно быть поосторожнее, раз уж нас прокляли. Но мы от всякой скверны очистимся своей праведностью и благочестием.

– Ага. Точно. Осторожнее.

Гегель сомневался, что кто-нибудь, кроме, разве что, самой Девы Марии, сможет очистить его от греха.

Он помнил тепло ее тела, как в порыве страсти называл ее Марией и обещал ей свою верность. Всякий раз, как он об этом думал, кишки в животе словно затягивались в тугой узел. Ведь это было единственное деяние во всей его черной жизни, в котором Гегель и правда раскаивался.

Ветер высушил пот, но холод никуда не делся, так что братья начинали стучать зубами всякий раз, когда останавливались, чтобы осмотреть местность.