Рукопись, найденная на руинах дома в древней Мексике

Он не захотел обсуждать содержание сцены. Он сказал, что об этом, в сущности, нечего сказать, потому что целью упражнения было развернуть крылья моего восприятия. И что хотя я и не полетал на этих крыльях, тем не менее, коснулся четырех точек, которых было бы немыслимо достичь с точки зрения обычного восприятия» (КК, кн. 4).

– Важно здесь то, что ты пережил это, теперь это твое вспоминание. Оно содержалось в твоем светящемся теле. И вспомнив, ты проинтегрировал его. Если смотреть с точки зрения смертного человека, то умирает он не весь, а кое-что остается – интеграл осознания.

Это вспоминание не было разрушено смертью, значит, оно тебе годится. И вот если бы ты остался тем человеком там, то мог сказать бы, что смерть уничтожит всё, касаемо имён, дат, географических положений, наций и т.д. Даже, возможно, планета может быть другой, а ты можешь не быть именно человеком – остаются лишь чистые кристаллы интегрального осознания.

Важно здесь то, что имея опыт, ты сказал бы, что ощутил сдвоенность переживания так, словно ты уже делал всё это.

Перепроживание и указывает на то, что это было именно вспоминание, а не путешествие.

– Постой, дон Хуан, я совершенно запутался в терминах.

– Ничего, всё когда-то встанет на места, – ответил он и пояснил, – путешествие – это когда твоя светимость занимает другую бороздку осознания впервые. Многие вещи, подобно описанной, чаще переживаются заново, от первого лица, но иногда и от третьего лица.

В нас так много всего!

Он толкнул меня плечом и сообщил.

– Та девочка, которую ты оставил жить. Теперь она твой злейший враг где-то неподалеку. Уже тогда, когда ты был тем воином, ты напялил на свою безжалостность маску великодушия. Тебе лучше попросить прощения, не потому что тебе жаль, а потому что в твоей светимости не должно быть ненависти, ни твоей, ни чужой.

Во мне не было ненависти ни тогда, ни сейчас, но я от души попросил прощения у всех, кому причинил страдания.

– Извинения нужны не им. Это тебе нужно освободиться от всего, тяготящего твой дух.

Мы долго молчали. Хенаро насвистывал грустную мелодию. Я не мог вместить великолепия звездного неба, которое из каньона было таким близким и таким далеким одновременно.

Через час-другой, я прервал молчание, выразив удивление, что повышенное осознание сохранилось в тот момент, когда я смещал точку сборки.