«Блуждающий Огонь», или «Крыло-и-Крыло»

Дайте-ка мне бутылочку вина!

Бенедетта присела с чувством благодарности – теперь репутация ее вина навеки обеспечена: уж если его пил сам его сиятельство, то кто же из моряков посмеет его бранить?

Она проворно вытерла два стула и через минуту подала бутылку действительно лучшего тосканского вина, которого у нее хранилось с дюжину для экстренных случаев.

– Пожалуйте, ваше сиятельство – наше скромное заведение едва один раз в столетие удостаивается такого высокого посещения. Да и вы, синьор подеста, всего второй раз у меня.

– Нам, холостякам, небезопасно посещать таких, как вы, молодых и горячих вдовушек, красота которых с годами только расцветает, а не увядает.

Ответ получился самый кокетливый. Между тем Андреа Баррофальди, спокойно наливая вино, приглядывался к находившимся в комнате скромным и молчаливым морякам; кроме Тонти и Даниэля Бруно, он никого не знал, а потому шепотом спросил у Томазо, может ли он поручиться за благонадежность своих товарищей.

– За всех, с первого до последнего, синьор, – отвечал Томазо.

Тогда Баррофальди обратился к присутствующим.

– Вам, без сомнения, известна причина, побудившая нас прийти сюда? – спросил он.

Ответ получился не сразу. Наконец Даниэль Бруно ответил за всех:

– Мы догадываемся, ваше сиятельство. Мазо нам говорил, что этот люгер не английский, как нас хотят уверить, а французский.

Вдруг за дверью послышались шаги, и, прежде чем Бенедетта, остерегавшаяся, по желанию вице-губернатора, неизвестной и, может быть, неудобной встречи, успела задержать нежданного гостя, дверь отворилась, и в комнату вошел не кто другой, как Итуэль Больт в сопровождении одного генуэзца.

Скажем несколько слов об этом новом лице. Итуэль Больт был, как говорится, каменным человеком. В нем совершенно отсутствовали все признаки общечеловеческой естественной чувствительности. Очертания его лица и фигуры были правильны, но слишком резки и угловаты.

Он точно весь состоял из одних костей; нервы замечались гораздо позднее; а мускулы, которых на его долю было отпущено немало, не округляли тела, а, напротив, придавали ему угловатость. Даже пальцы его казались не круглыми, а призматическими, а на открытой шее с небрежно повязанным черным шелковым платком, не служившим к ее украшению и грации, выделились все позвонки. Роста он был высокого, но его несколько скрадывала сутуловатость плеч.