Вслед за змеями

– Ты думаешь, ее еще можно… спасти? Вернуть, как было?

– Бедная, наивная девочка… Ты все еще веришь в сказки? Наша дорогая Соколица заключила с кем-то договор. И чтоб от этого кого-то спрятаться, надо узнать, кто он. Может, – Финист усмехнулся, – удастся узнать его истинное имя и заставить его не преследовать нас. Или хотя бы меня.

– Или хотя бы узнать, как этого «кого-то» убить, верно?

Слова горечью щипали язык, и Марья дышала мелко и часто, стараясь загнать и горечь, и злость вглубь. Она привыкла, когда злость прорывается ядовитыми словами, насмешками, агрессией, облеченной в шелк иносказаний.

И совсем не любила, когда злость выходила слезами.

Финист только крепче сжал ее ладонь.

– Догадливая девочка.

Марья отвела глаза, но спорить не стала. В груди больно кололо, и она уговаривала себя – от усталости. И старалась не вспоминать, что и смерть может быть избавлением.

…Мать заболела внезапно, около года назад, когда Марья уже училась в выпускном классе. Сначала они и внимания на это не обратили.

Решили: опять где-то напилась, тем более и время располагало – несколько дней до Нового года, за спиной – католическое Рождество. Если нужен повод, то его и искать не надо.

Аня заметила первой: из квартиры исчез резкий и тяжелый запах дешевого алкоголя. Марье казалось, такое вообще невозможно, хоть выстуди всю квартиру: настолько он уже въелся в стены и мебель, пропитал все, отравив и обезобразив их жизнь. Она научилась не замечать его и потому просто не могла поверить в его отсутствие.

Им обеим тогда было не до этого: Марья придирчиво развешивала гирлянды, Аня мастерила бисерное кружево для елочных шаров, и думать хотелось только о том, что все будет хорошо. И говорить – только о хорошем, медленно, тщательно подбирая слова, словно вальсируя среди бритвенно острых осколков льда: одно неверное слово, одно неверное движение – и обидишь сестру, разрушишь хрупкое перемирие.

Конечно, мать в эту идиллию не вписывалась.

Тихая новогодняя ночь, окаймленная иголочками инея, раскрашенная далекими фейерверками, была почти волшебной.

Марья чуяла – скоро, скоро все изменится, станет спокойно, хорошо, и странные тени исчезнут, и жуткие сны прекратятся, и холод уйдет из костей вместе с зимой.

А утром Марья обнаружила мать в бреду: она звала отца, сгорая от жара, который ни одни таблетки не брали. Это было жутко, жутко и неправильно, и Марья топталась у ее кровати, не находя себе места, не зная, за что схватиться.