Юрий Григорьев – Сгоревшие тетради

Все полы в доме были покрыты исписанной бумагой. Рабочий стол был завален бумагой. Профессор ходил по бумаге из угла в угол, что-то бормоча и доказывая себе. Собака лежала на бумаге и всё также преданно смотрела на хозяина.

На закате профессор ставил чайник и, набрав полную флягу чая, подымался на чердак, как на небо. В гости к звёздам – он говорил.

Так было и на этот раз. Поднявшись на чердак, он открыл откидную дверцу на крышу, служившую окном, и уже хозяйским взглядом окинул сияющие миры. Улыбнулся и, привычным движением пододвинув табуреточку, уселся перед подзорной трубой.

Лохматая собака легла у ног и дремала, пока профессор вертел свою трубу и что-то записывал. Иногда, увлекаясь, он рассуждал сам с собой вслух и голос его звучал странно в тишине.

– Боже мой, какая бескрайность миров! И наша Земля – песчинка, потерянная в пустынях космоса. А я, песчинка на этой Земле, пытаюсь постигнуть всю необъятность вселенной, больше – пытаюсь потребовать у неё ответа и верю, что крохотный свет моей души также негасим, как эти великие звёзды.

– Невероятно – неужто я просто безумец? С чего я решил, что кто-то мне должен ответа, что кто-то меня отличает от камня, лежащего на дороге?.. И если мне больно, – кому до этого дело? Может, и камню больно, но мы не слышим его каменных стонов. Мы не слышим предсмертные крики травы, подсекаемой косарём, как не слышим хруст под ногой раздавленных муравьёв. И кто сказал нам, что их отчаяние и боль – меньше наших?

– Нет, дружок. – говорил он собаке. – Я не жду бессмертия для себя и не верю в людских богов.

Я знаю, – твоя собачья душа должна быть также бессмертна, как моя. Как бессмертен каждый листок на любом дереве, каждый цветок, каждый стебель травы. И если это невозможно, – я отказываюсь от бессмертия. Пусть исчезну без следа, пусть рассыпятся в прах мои вера и страх, мои мысли, мечты и надежды. Бессмертие может быть только – одно на всех. В одиночку нельзя быть бессмертным.

Наверно что-то случилось, потому что вздрогнул профессор и вздрогнула собака.

– Не может быть, – прошептал профессор. – Не может быть. Она пропала.

Он крутил трубу, не веря своим глазам.

– Звезда пропала. – он оторвался от трубы и потерянно посмотрел на собаку. – Но это невозможно. Это нарушает мои уравнения. Это зачёркивает весь мой труд. – говорил он, роняя слова в тишину.

– Я не смогу ещё раз осилить всё это сначала. Но дело даже не в этом… Если и звёзды умирают, – как я могу на них опереться? Это бессмысленно.