Битва за Кальдерон

Дорога увидел замешательство графа и громко расхохотался.

– Да, алеранцы. Все совокупляются, – заявил Дорога. – Всем нравится. Но только твой народ делает вид, якобы это не про вас.

Амара с удовольствием смотрела на пунцового Бернарда, хотя боль, которую ей причинили слова марата, не позволила ей самой покраснеть. Бернард, наверное, подумает, что она слишком искушена, чтобы легко смутиться.

– Дорога, как ты получил свою рану? – спросила Амара, чтобы сменить тему разговора и спасти Бернарда. – И что случилось с твоими людьми?

Улыбка вождя маратов погасла, и он с мрачным видом оглянулся на равнину.

– Я получил свою рану из-за собственной глупости, – ответил он. – Остальное предназначено только для твоих ушей. Давай куда-нибудь отойдем.

Бернард нахмурился, кивнул Дороге и позвал его за собой. Они вместе вошли на территорию гарнизона и направились в кабинет Бернарда.

– Хочешь чего-нибудь поесть? – спросил Бернард.

– После того как поедят мои люди, – ответил Дорога. – И их чала.

– Я понимаю. Садись, если хочешь.

Дорога тряхнул головой и принялся молча расхаживать по кабинету, взял несколько книг с маленькой полки и внимательно посмотрел на страницы.

– Ваш народ, – сказал он. – Он так сильно отличается от нашего.

– Кое в чем отличается, – не стал спорить Бернард. – Но во многом мы похожи.

– Да. – Дорога пролистал «Хроники Гая», помедлил, разглядывая иллюстрацию в одной из них. – Мой народ почти ничего не знает из того, что известно твоему народу, Бернард.

– Книги.

– Книги, – повторил Дорога. – И рисунков-слов, которые ваш народ использует в них. Но мы старый народ, и у нас тоже есть знание. – Он показал на свою рану. – Порошок из черного корня и песчаной травы снял боль, высушил кровь и закрыл рану. А вам бы пришлось ее зашивать или воспользоваться заклинаниями.

– Я не сомневаюсь в знаниях и умениях твоего народа, Дорога, – сказал Бернард. – Вы другие. Но это не делает вас хуже нас.

– Не все алеранцы так думают, – улыбнувшись, сказал Дорога.

– Не все.

– У нас есть собственная мудрость, – сказал он, – которая передается из поколения в поколение со времен первого рассвета. Мы поем нашим детям, а они своим, и так мы помним то, что было.

Он подошел к камину и поворошил угли кочергой. Оранжевый свет отбрасывал на его могучее тело тени, казавшиеся живыми, и придавал лицу мрачное выражение.

– Я совершил великую глупость.