Бросай кости

– Алла?

– Она уже не сможет продолжать, – раздается неизвестный мне голос.

Оборачиваюсь. Передо мной – молодой мужчина, но с длинными седыми волосами, перехваченными на затылке резинкой, из-за чего прическа напоминает не что иное, как конский хвост. Одет он в длинный красный плащ-пальто, руки облачены в красные перчатки. Лицо совершенно не соответствовало цвету его волос – я бы дал ему не более двадцати. Если бы не эти странные волосы…

Дверь в камеру закрывается сама собой.

Я пытаюсь дотянуться до винтовки, но она тут же отскакивает к дальней части стены, оказываясь за спиной этого мужчины.

Телекинез? Он может двигать вещи силой мысли?

– Ты – новенький, да? – спрашивает он.

– Да, – глотаю я вставший в горле ком. – А ты еще кто?

Мужчина внимательно смотрел мне в глаза, затем перевел взгляд на Аллу. Его впалые щеки очерчивали границы его черепа.

– Я могу спасти ей жизнь, – он снова смотрит на меня, убирает руки за спину. – в обмен на кости.

– Я не идиот, – ухмыляюсь. – Самый последний пункт правил гласит…

– …что нельзя ни при каких обстоятельствах передавать свои кости кому бы то ни было другому, я помню.

Его голос пробирает до костей. Не до игральных костей, а тех, что внутри человеческого тела. Мне становится жутко от вида этого человека.

– Семь процентов, – констатирует он. – Она не покинет этот этаж. Так что либо ты оказываешь ей честь – и убиваешь, либо обрекаешь ее на долгие и мучительные страдания, пока проценты не опустятся до нуля. Либо… отдаешь мне свои кости.

Третий пункт ты выполнять не будешь – я понял. И оставлять умирать тоже не станешь, потому что… любишь.

Я хмурюсь. В его лице есть нечто очень знакомое. Я его видел когда-то. Возможно, он выглядел иначе, но я его точно где-то видел. Может, когда он не был столь худым?

– Тогда остается последний вариант, – и винтовка вновь срывается с места и устремляется мне в руки.

– Как ты делаешь это?

– Научишься и не такому, – холодно говорит он. – Стреляй. Хочу посмотреть, как ее прекрасное лицо разлетится в разные стороны, а мозги окрасят стену.

Стреляй именно в лицо, чтобы ей не было больно.

Я смотрю на нее, и не могу сделать то, что должен.

– Это всего лишь игра, Михаил, – произносит он, и я, вздрогнув, перевожу на него взгляд.

– Я не говорил своего имени.

Он молчит. Стоит и молча смотрит мне в глаза, все еще держа свои руки за спиной.

Целиться в него смысла нет. Да и незачем – он пока еще не сделал мне ничего плохого.