Я иду искать

Мне так жалко Лолли и По…

– Хватит! – перебила она, и я поняла, что только усугубила своё положение. – Может, хочешь заявиться к ним и рассказать, как тебе их жалко? Дети остались без матери, бедный мужчина овдовел – может, им забыть об этом и радоваться твоим извинениям? Может, они сидят сейчас и думают: «Жалеет нас Эми или не жалеет?» Мы уезжаем, чтобы они никогда больше нас не увидели, чтобы хоть немного облегчить их боль.

– Но мне правда жаль, – пробормотала я, рыдая так громко, что адвокат уже не мог делать вид, будто его здесь нет.

Он повернулся ко мне и протянул белый накрахмаленный платочек. Мать смотрела на меня, и её лицо отражало такую сложную гамму эмоций, что я не могла разобрать ни одной.

– Просто отвечай на вопросы Митча, – сказала она, и я почти перестала плакать, когда она сказала: – Надеюсь, нас не обвинят из-за того, что это ты напоила мальчишку.

К тому времени как первый детектив пришёл взять у меня показания, я была до того выжата, что весь допрос казался мне нелепым набором слов.

Язык с трудом двигался, но я, как могла, рассказала всю правду, умолчав лишь о поцелуе, о своём маленьком секрете, ярком эпизоде, теперь поблёкшем. То, что мы совершили, разрушило наш поцелуй, вынудило и его считать ошибкой.

Первый детектив выпытывал детали аварии. Но после того, как Тиг меня поцеловал, мы допили вино и ещё покурили, ночь стала калейдоскопом красок и форм, утративших какой-либо смысл. Я говорила правду, и эта правда укладывалась всего в три слова:

Я не помню.

Я повторяла их снова и снова, мой распухший рот выдавал только гласные. Я-е-ооо-ю. Когда мы ненадолго вышли поесть, всплыло первое явственное воспоминание: лицо миссис Шипли. Писклявый голос Лолли. Эми, Пол плачет.

Я не помнила. Богом клянусь, я ничего не помнила целых шесть дней, вплоть до второго допроса, когда новый, похожий на отца детектив пожал плечами и сказал: Это было на прошлой неделе.

Адвокат улыбнулся, показав голливудские зубы, квадратные, жемчужно-белые на фоне мокрого розового рта.

У моих родителей зубы тоже были безупречными, но никто из них не улыбался. Я сидела, как большая глыба, и молчала, хотя язык уже не болел. Он чудесным образом прошёл, как заверил доктор – он сказал, благодаря системе кровеносных сосудов язык всегда восстанавливается очень быстро. Зато болело всё тело. Под одеждой я была как измятый персик, в жёлтых, чёрных, пурпурных, коричневых синяках. Адвокат сказал:

– С прошлой недели ничего не изменилось.