Дом у кладбища

Ага, он имел дело с доктором Стерком? О-хо-хо! – Тул потихоньку саркастически хихикнул, дернул плечами и стиснул пальцами запястье О’Флаэрти.

– Вот что я скажу вам, мистер… э-э-э… сэр, – произнес Наттер с угрожающим видом. – Я имею честь знать лейтенанта Паддока с августа тысяча семьсот пятьдесят шестого года и ни за что на свете не причиню ему вреда, поскольку люблю его и уважаю, но, если мне непременно нужно драться, я буду драться с вами, сэр!

– С августа тысяча семьсот пятьдесят шестого года? – поспешил изумиться мистер Мэхони.

 – Ого! Почему же вы молчали об этом раньше? Ну как же, сэр, не предлагать же старинным знакомым идти друг на друга с обнаженными клинками! Нет, сэр, рыцарская доблесть склоняет голову перед милосердием христианина, а честь идет рука об руку с человеческим сердцем!

Заключив эту исполненную благородства сентенцию, мистер Мэхони согнулся в поклоне и пожал сначала холодную жесткую руку Наттера, а затем пухленькую белую лапку Паддока.

Не следует думать, что мистер Пат Мэхони из Макэфаббла был трусоват, напротив, на своем веку ему довелось стать участником нескольких, и весьма громких, дуэлей, где он выказал себя свирепым и хладнокровным бойцом, – нет, он просто играл свою роль до конца, пока не пришла пора поставить точку. Есть любители толковать о дуэлях забавы ради, выказывать к ним пристрастие, доходящее до восторга, – не верьте ни единому слову.

Дуэлей не любит никто, просто некоторые ненавидят их не так сильно, как все прочие, – таких людей и именуют героями.

– Ух, мочи нет. Кто-нибудь, заберите меня отсюда, – взмолился О’Флаэрти, вытирая испарину с багрового лица. – Еще минут десять – и мне конец.

– De profundis conclamavi[17 - Из глубины взываем (лат.).], – забормотал отец Роуч, – обопритесь на меня, сэр.

– И на меня, – добавил маленький Тул.

– Дорогой друг, во имя спасения своей души, прежде чем удалиться, скажите только, что вы прощаете мистера Наттера, – попросил священник вполне искренне.

– Все что угодно, отец Роуч, – отозвался страдалец, – только оставьте меня в покое.

– Так, значит, вы его прощаете?

– О, мука мученическая! Да прощаю же, прощаю. Но только на смертном одре, потому что если я не умру…

– Тише, тише, сын мой, – елейным голоском произнес отец Роуч и похлопал фейерверкера по руке.