Тайна

Поскольку в эту минуту он не смотрел на нее, Джудит решилась удовлетворить свое любопытство и, протянув руку, дотронулась до его бороды. Ей стало щекотно, и она хихикнула.

– Папа, тебе нравится моя новая подруга? – спросила Фрэнсис Кэтрин, когда они дошли до середины поля.

– Конечно, нравится, – утвердительно кивнул отец.

– Тогда можно мне взять ее себе? – В голосе девочки звучали воодушевление и надежда.

– Ради всего… – Ошарашенный вопросом дочери, Киркелди-старший воздел глаза к небу, а затем поспешно прибавил, прежде чем дочь успела открыть рот: – Нет, ее нельзя взять себе.

Она же не щенок. Но ты можешь оставаться ее подругой.

– Навсегда, папа? – спросила Фрэнсис Кэтрин после непродолжительного молчания.

Она задала этот вопрос отцу, но ответ на него ей дала сама Джудит.

– Навсегда, – застенчиво вырвалось из ее уст.

Фрэнсис Кэтрин схватила ее за руку и торжественно прошептала:

– Навсегда!

Таково было начало этой истории.

С того самого дня две маленькие девочки стали неразлучными подругами.

Праздник же продолжался еще целых три недели, различные кланы приезжали и уезжали, а игры на звание победителя, как всегда, проводились в последнее воскресенье месяца.

Джудит и Фрэнсис Кэтрин не обращали внимания ни на какие соревнования. Малышки и без того были слишком заняты. Изо дня в день они только и делали, что делились друг с другом самыми сокровенными своими секретами.

Это была воистину идеальная дружба. Фрэнсис Кэтрин наконец-то нашла кого-то, кто готов был слушать все, о чем бы она ни рассказывала, а Джудит наконец-то встретила того, кто хотел бы говорить с ней часами напролет.

Справедливости ради заметим, что дружба эта доставляла немало хлопот их домочадцам. Фрэнсис Кэтрин, к примеру, стала вставлять через каждое слово определение «проклятый», а Джудит столь же часто начала употреблять выражение «достойно сожаления». Однажды днем, когда им, по всем правилам суточного распорядка, полагалось спать, они взяли и подстригли друг дружку.

Тетя Милисента, завидев беспорядочно выстриженные космы, подняла страшный крик и не утихомирилась до тех пор, пока не нахлобучила на головы проказницам по белому капору, чтобы хоть как-то скрыть от посторонних глаз это ужасное зрелище. И на дядю Герберта она тоже очень сердилась, потому что ему полагалось присматривать за девочками, а он не только нисколько не огорчился по поводу происшедшего, но даже хохотал как сумасшедший.