Итальянский футуризм. Манифесты и программы. 1909–1941. Том 2

Например, империалисты, кажется, игнорируют абсолютную новизну и исключительную важность того, что мне представляется важнейшим событием последних ста лет: я имею в виду свободу забастовки, механически завоёванную пролетариатом, – свободу тем более могущественную, поскольку она не признана законом, свободу, которую не смог отменить никакой Наполеон.

Эта свобода является лишь логическим, но неожиданным результатом уже далёкой Французской революции, которая, как и все известные истории революции, произвела медленное оплодотворяющее воздействие, сравнимое с последствиями периодических затоплений Нила.

Власть государства нельзя больше понимать как тормоз освободительным стремлениям народа. Мы полагаем, напротив, что революционный дух народа должен затормозить, точнее, медленно коррозировать власть государства и консервативный дух, признак старости и прогрессирующего паралича

.

Вспомните знаменитую фразу Клемансо: «Я первый полицейский во Франции»

.

Этим выражением, которое казалось остротой, великий министр выразил именно ту необходимость, которая заставляет социалистов – пришедших к власти растущей силой пролетариата в качестве представителей и защитников свободы – немедленно превращаться в свирепых реакционеров.

На самом деле, перед ними возникает дилемма: либо стать тяжеленной и удушающей крышкой на кипящем народном котле, либо поддаться и быть отброшенным переполняющей силой этой пылающей ярости.

Понятно, однако, что такие крышки не держатся долго. Радикал-социалисты Клемансо и Бриан

, став шаткой и свирепой полицией французского революционного движения, дают новое доказательство бурного сосуществования тех противоречивых элементов, о которых я уже говорил.

Из всего этого очевидно вытекает, что насилие теперь стало лучшим условием истинного здоровья народа.

Разве порядок, пацифизм, сдерживание, дипломатический и реформистский дух не являются артериосклерозом, старостью и смертью?

Только через насилие можно осуществить уже потрёпанную идею справедливости, но не фатальности, которая состоит в праве самого сильного, а гигиенической и здоровой, которая состоит в праве самого храброго, самого бескорыстного, то есть в героизме.