Сэру Филиппу, с любовью

«Пошли мне, Господи, терпения!»

– Итак, Аманда, – повторил Филипп свой вопрос, подчеркнуто обращаясь к дочери, – если ты, как утверждаешь, положила ее в свою постель сама, почему же ты тогда завизжала?

– Я успела забыть, что в моей постели лягушка.

– Я думал, она умрет! – воскликнул Оливер.

– Аманда? – встревожился Филипп.

– Лягушка. Она была какая-то больная… Потому мы и взяли ее в дом.

– Я, кажется, уже говорил вам, – тон Филиппа был суров, – никаких лягушек в доме!

– Ты говорил о жабах, папа, – поправил отца Оливер и посмотрел на сестру.

– Не важно. Ни лягушек, ни жаб, никаких земноводных! Ясно?

– Даже если она умирает? – В глазах Аманды стояли искренние слезы.

– Даже если умирает.

– Но, папа… Разве тебе ее не жалко?

– Ты можешь лечить своих лягушек на улице, – смягчился он.

– На улице холодно.

– Наверное, лягушки умеют как-то спасаться от холодов, иначе бы они не жили в нашем климате.

– Но, папа…

– Никаких «но»! Отныне больше ни лягушек, ни жаб, ни кузнечиков, ни сверчков, никаких животных. Ясно?

– Но, папа… – В глазах Аманды стояла такая боль, что Филипп отвернулся, не в силах смотреть в них. Восемь лет назад Филиппу и в голову не могло прийти, какая же это мука – быть отцом.

– И не надо на меня так смотреть! – строго проговорил он, но вовремя осекся. Голос его стал мягче. – В чем дело, Аманда?

– Никаких животных? А как же Бесси? – захлебываясь рыданиями, спросила девочка.

Бесси была спаниелем, горячо любимым всеми.

– Разумеется, Бесси останется, – поспешил заверить дочь Филипп. – Когда я говорил «никаких животных», я, разумеется, не имел в виду ее.

– Почему же ты не сказал этого сразу? – Аманда успокоилась, но как-то уж очень подозрительно быстро.

– Аманда, прости меня, если это так.

Аманда кивнула, прощая Филиппа, но весь вид девочки говорил о том, что ее слезы – лишь спектакль, разыгранный, чтобы вынудить отца извиниться и тем самым одержать над ним маленькую победу.

Филипп готов был застонать, как от зубной боли.