Пациентка

Неподвластный разуму леденящий ужас от того, что тебя поглотит этот антимир, вберет в себя. А у меня не хватит света, чтобы заполнить эту тьму. И тьма убьет меня. И станет сильнее в два раза, за счет моего света, которым она напитается. И мир содрогнется, потому что будет огромный перекос. Насилие, беспамятство, страдания поглотят души. А я погибну и больше не смогу возродиться и восстать из пепла. Меня не будет. Никогда. Ни в какой форме, ни в тонкой, ни в супертонкой.

Наступила пауза. Он почувствовал ком в горле.

Этот ужас был ему знаком. Перед внутренним взором на мгновение промелькнуло алебастровое лицо умершей матери. Пациентка медленно продолжила, давая себе и ему время прожить смысл слов.

– Это ад, как его люди представляют, только еще хуже. Христос ходил в ад, он спас души грешников и затем вознесся. Орфей ходил в ад. И вернулся. Великие души прошли это испытание. Но смогу ли я… Меня трясло.

И я так испугалась, что захотела убежать от него. Я перед лицом этого ужаса отступила.

Я побоялась, что не справлюсь. И тут же «проснулась» – но не в этой реальности, а как бы в промежуточной. Там я осознала, что все это был сон, и что я проснулась не до конца, и что важно решиться и «заснуть» опять в то страшное место. Хотя… был и выбор проснуться окончательно сюда. Выбор всегда есть, понимаете?

Он мрачно кивнул. Выбор всегда есть, ну-ну. Он сам так постоянно говорит пациентам. Чтобы мотивировать их к действию, к развитию. А вот какой выбор у ребенка, когда на его руках умершая мать и ничего невозможно изменить? Только годы спустя, на третьем курсе, он понял, что была врачебная ошибка и его мать могли бы спасти, если бы диагноз был поставлен верно и она попала бы в клинику.

Но даже знание психиатрии не могло перебить укоренившееся с детства мучительное чувство вины и невыполненного долга.

Ему было странно, что снова так больно. Ведь казалось, что он все уже проработал, научно объяснил, протерапевтировал. А эта женщина как будто дотронулась пальцем до зияющей раны.

– В этом месте между мирами я оказалась в какой-то пещере. Что-то типа грота, – продолжала пациентка, и он заставил себя слушать. Или сделать вид, что слушает. Частью сознания он был погружен в свою боль. – А за пределами пещеры – грохот и жуткий стон. Как будто снаружи идет война, там много боли, оторванные конечности, люди истекают кровью. Это, наверное, самый понятный для человека образ – война.