Тайна желтых нарциссов. Синяя рука (сборник)

 – Имел ли убитый хороший или дурной характер, это обстоятельство не имеет никакого влияния на наказание.

Доктор Сандерс пускал густые клубы дыма.

– Это вполне ошибочно – обвинять такую девушку, как мисс Райдер, в подобном убийстве.

В дверь постучали, и вошла пожилая дама.

– Мисс Стэвенс готова, – сказала она.

Тарлинг поднялся. Доктор Сандерс тоже встал, подошел к своему пульту, снял оттуда большую книгу для записи больных, положил ее на стол, открыл и взял в руку перо.

– Я еще должен сделать отметку о выписке больной, – сказал он и перелистал несколько страниц, – вот здесь.

Мисс Стэвенс, легкое сотрясение мозга и контузия.

Вдруг он посмотрел на сыщика.

– Когда было совершено убийство?

– Вечером четырнадцатого.

– Четырнадцатого, – повторил доктор задумавшись. – В котором часу?

– Время не совсем точно установлено. – Он охотнее всего прервал бы разговор: болтливость врача действовала ему на нервы. – По всей вероятности, сейчас же после одиннадцати.

– Это, наверное, случилось после одиннадцати? Может быть, убийство было совершено раньше? И когда Лайна видели в последний раз?

– В половине десятого, – ответил Тарлинг немного ироническим тоном.

 – Не собираетесь ли вы стать сыщиком, доктор?

– Нет, не собираюсь, – улыбаясь, сказал Сандерс, – но меня радует, что я могу доказать невиновность девушки.

– Доказать ее невиновность? Как вы это предполагаете сделать?

– Итак, убийство не могло быть совершено раньше одиннадцати часов.

Убитого в последний раз видели в половине десятого?

– Ну и…

– В девять часов поезд, на который мисс Райдер села в Чаринг-Кроссе, покинул станцию, а в половине десятого ее с сотрясением мозга доставили в госпиталь.

На один момент Тарлинг остался совершенно спокойным. Потом он подошел к доктору Сандерсу, схватил удивленного врача за руку и крепко пожал ее.

– Это самая приятная новость, которую я когда-либо слышал в своей жизни, – хрипло сказал он.

XIII

Обратный путь в Лондон был одним из тех исключительных переживаний, которое с фотографической точностью осталось в памяти Тарлинга на всю жизнь.

Одетта не разговаривала, и он сам был очень доволен тем, что мог не думать о всех странных обстоятельствах, касавшихся ее бегства.

Но если они не разговаривали, то все же оба были счастливы сидеть рядом. В этом молчании сказывалось невысказанное товарищеское чувство и взаимное понимание, которое трудно было объяснить.