Человек со сломанным ухом

» Как будто терпение – это самое обычное состояние влюбленных.

Дверь дома была настежь открыта. На пороге их ждала старая Готон. Она заламывала руки и плакала навзрыд, ведь она помнила маленького Леона, когда он был совсем еще крошечным. Последовала радостная встреча на ступеньках крыльца, и верная служанка заключила в жаркие объятия своего молодого хозяина. Друзья господина Рено сделали вид, что собираются уходить, но их и слушать не стали. Им было строго сказано, что приборы дорогих друзей уже стоят на столе.

А когда все, за исключением Клементины, собрались в гостиной, настал черед больших кресел с медальонами на спинках заключить в свои объятия сына господина Рено. Старое зеркало над камином весело продемонстрировало присутствующим его отражение, массивная хрустальная люстра приветствовала Леона нежным перезвоном, а китайские мандарины, всю жизнь простоявшие на этажерке, начали гостеприимно раскачивать головами, словно они служили здесь хранителями домашнего очага и не были иностранцами и к тому же язычниками. Никто так и не понял, почему опять полились слезы и послышались звуки поцелуев, словно приезд дорогого сына состоялся во второй раз.

«Суп!» – возвестила Готон.

Госпожа Рено взяла сына под руку, нарушив тем самым все правила этикета и даже не извинившись перед гостями. Она не извинилась и тогда, когда первым налила суп дорогому сыночку, а не гостям. Леон промолчал и был абсолютно прав: каждый сотрапезник скорее согласился бы пролить суп на свой жилет, чем попробовать его раньше дорогого Леона.

«Мама, – воскликнул Леон, держа в руке застывшую на весу ложку, – первый раз за три года я ем по-настоящему вкусный суп!»

Госпожа Рено покраснела от удовольствия, а Готон разбила что-то из посуды. Обе решили, что ребенок сказал это нарочно, чтобы польстить их самолюбию, а между тем он сказал чистую правду. На свете есть лишь две вещи, которые не доступны человеку, находящемуся вне родных стен: первая из них – это вкусный суп, а вторая – бескорыстная любовь.

Если бы я взялся добросовестно перечислять все выставленные на столе блюда, то каждый читатель неминуемо захлебнулся бы собственной слюной. Я даже полагаю, что у многих особо чувствительных читательниц случилось бы несварение желудка. К тому же надо понимать, что перечисление блюд продолжалось бы до самого конца этой книги и на то, чтобы рассказать удивительную историю Фугаса, у меня осталось бы не больше одной страницы.