Сексуальная жизнь в Древнем Риме

Ее слова были добрыми, а походка гордой. Она заботилась о своем доме и своей пряже. Я закончил; можешь идти». Вот другая, имперского времени: «…Она была духом-хранителем моего дома, моей надеждой и моей единственной любовью. Чего я желал, желала и она, чего я избегал, избегала и она. Ни одна из самых сокровенных ее мыслей не была тайной для меня. Она не знала небрежения в прядении, была экономна, но и благородна в своей любви к мужу. Без меня она не пробовала ни еды, ни питья. Разумным был ее совет, живым ее ум, благородной ее репутация».

На саркофаге начертаны следующие слова:

«Здесь лежит Амимона, супруга Марка;

Доброй была она, миловидной и прилежной,

Усердной хозяйкой, экономной и опрятной,

Целомудренной, почтенной, набожной и тактичной».

Эти немногие примеры с трудом могут дать представление о массе подобных надписей.

Но самый величественный из всех памятников римским женщинам – «Царица элегий», написанная Проперцием для Корнелии, жены Эмилия Павла Лепида (последняя элегия в книге IV).

После безвременной смерти Корнелии поэт рисует ее мысленный образ, обращая элегию к тем, кто оплакивает Корнелию, чтобы утешить их горе. Ни один из известных образцов обширной римской литературы не дает нам более прелестного и простого изображения высот, до которых мог подняться римский брак. Закончим наш разговор о браке в раннюю римскую эпоху цитатой из этого благородного и глубокого произведения человеческого разума.

Павл, перестань отягчать слезами мою ты могилу,

Вскрыть никакою мольбой черных дверей не дано.

Раз как только вступил погребенный в подземное царство,

Неумолимая сталь все запирает пути.

Пусть мольбы твои бог и услышит во мрачном чертоге,

Все-таки слезы твои выпьет тот берег глухой.

Трогают вышних мольбы; но примет лишь деньги паромщик,

Тени с костров за собой бледная дверь заключит.

Так-то печальные трубы звучали, как голову снизу

Мне, поджигая, с одра факел враждебный совлек.

Чем мне тут помогло супружество с Павлом, чем предков

Колесницы? Или славы залоги моей?

Были ли парки ко мне, Корнелии, менее злобны?

Вот же я то, что пятью пальцами можно поднять.

Клятые ночи, и вы, озера с теченьем ленивым,

Вся и волна, что кругом ноги объемлет мои,

Хоть преждевременно я вступила сюда невиновна,

Тени моей да воздаст суд благосклонный отец.

Если ж близ урны судьей Эак тут какой восседает,

Жребий сперва получа, кости пусть судит мои.