Изначальное

А рядом с нашим позором, удобно устроившись на горячем камне, скинув натирающие сандалии и поправ голыми стопами сверкающие пески нашего счастья, Брат Лоренцо вычерчивал прутиком сердечки и приговаривал:

– Прав ли был я, венчая тайно, идя против людских законов и полагая, что вершу Закон Божий? И век мне корить себя за это, ибо так и не постиг истину любви. Чистая любовь не порочна, – он смотрел мягким взглядом, как пески затягивают нас и мы погружены в них уже по колено.

– Но что же есть любовь, повлекшая и приведшая ко греху? А ведь самоубиение – грех самый страшный, Ромео, кого, как не тебя, учил я и предостерегал об этом.

– Не могу не согласиться с вами, Брат Лоренцо, – слышим мы знакомый голос Париса за своими спинами и оборачиваемся, краснея (я от негодования, Джульетта от смущения).

Граф же, провожая молчаливым взором пряжки наших поясов, пожираемых золотистыми крупицами, обращается к Джульетте:

– Поставив себя выше Всевышнего и приняв яда смертельного, а в качестве аргумента для деяния подобного выбрав любовь (пусть и несчастную не по вине твоей), не унизила ли ты, возлюбленная моя, ее, как энергию, не растоптала ли ты ножкой своей то, что есть сам Господь Бог по сути, не раздавила ли склянкой с отравой смысл того, чем жив этот Мир? Кто же чудовище? Кто волей своей разлучает любящие сердца или тот, кто предает любовь, что существовать может и на расстоянии?

– Тогда и мне дозволь высказаться?

– Неужто ты, Меркуцио, – я и впрямь рад ему, – неужто, жив?

– Мы все мертвы, мой друг Ромео, просто кто-то гниет в земле, а кто-то в теле.

– И все же я так рад, что ты, Меркуцио здесь, рядом, – кричу ему сквозь слезы, – так подойди и обними меня.

– Обнять тебя уж не за что, осталась над песками только голова, но ею постарайся мне ответить. Когда вы оба, публичные жертвы, всему знакомы миру, нет ли в этом лукавства? Или руки лукавого, или его подсказки? И не сокрыта ли под личиной жертвенности волчья пасть, что выгрызает самое сердце из истинности Любви, не требующей пасть ради нее таким вот, нарушающим Законы Божьи, способом?

– Отвечу я, слуга презренный, – вступает в разговор мой верный Балтазар, – я видел истинное горе, когда принес Ромео весть, страшней которой не придумать.