Изначальное

Первым очнулся Виконт, вальяжно откинувшись на стуле, и не без торжества он произнес:

– Святой Отец, дуб, который вы оседлали, можно срубить и не за шесть ударов. Право, вы дали нам чрезмерную фору.

– И я согласна, – тут же воскликнула Маркиза, так и не пригубив из бокала, – ужасно интересно, услышу ли я таинственный голос внутри или останусь глуха к нему.

– И есть ли он в вашем «внутри», – вставил Виконт, поглядывая на декольте хорошенькой соседки.

– Я давно слышу голоса, и при сиянии свечей, и при дневном свете, – пробурчала Старая Графиня, – вовсе не обязательно погружать нас для этого во тьму.

– Значит, вы не против, маменька, – проворковала Маркиза, радуясь перемене скучного вечера на намечающуюся забаву.

– Нет, моя дорогая, только если ты отодвинешься подальше от скользких взглядов молодого Графа.

Виконт при этом фыркнул, а Маркиза, зардевшись, опустила глаза.

– Что скажете вы, Ваша Светлость? – обратился Священник к хозяйке дома.

– Молчание в темноте, хоть и представляет собой своеобразный отступ от этикета, но более предпочтителен, нежели ваша перепалка при свечах.

Герцогиня перевела строгий взгляд на сына:

– А вам, Виконт, следует обратить внимание на слова Графини и laisser en paix юную Маркизу.

Молодой человек скривился в улыбке:

– Матушка, вы же знаете, я прогуливал уроки французского.

– Довольно, – вмешался Герцог, – что ж, друзья, эксперимент так эксперимент. Я подчиняюсь воле гостей и домочадцев с интересом и удовольствием.

Погасите свечи и оставьте нас, – кивнул он слугам, и рыцарский зал тотчас погрузился в темноту.

3

Старая Графиня не любила темень с детства. Маленькой девочке в графском поместье полагался отдельный флигель вкупе с полуглухой сиделкой, выжившей из ума по древности, хлопающими на ветру ставнями и беспокойным семейством летучих мышей на чердаке. Родители проживали отдельно и от нее, и друг от друга, семейный очаг в таких случаях даже не дымит.

Холод повсюду: в доме, в сердце, в жилах – формировал из графской дочери существо обиженное, черствое, затаенное.

Нянька, больше напоминавшая предмет интерьера, нежели живого человека, годилась разве только для излияния детской злости на мать и отца, а через них и на весь мир. Она молча и покорно выносила оскорбления от дерзкой маленькой хозяйки, правда не слыша из них и половины, в душе жалея это бедное брошенное дитя.