К Анечке

Несмотря на то, что было уже почти утро, со стороны домов за периметром ещё доносились выкрики и нестройное пение. Прислушавшись, Василий узнал звонко-трескучий «Железнодорожный марш», сочинённый Дунаевским в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, и почему-то вспомнил только что прочитанную надпись на плакате: «ТРУД В СССР – ДЕЛО ЧЕСТИ, СЛАВЫ, ДОБЛЕСТИ И ГЕРОЙСТВА!». Эти слова, произнесённые Сталиным двадцать лет назад на шестом съезде ВКП(б), вызывали в его душе негодование и злость. Да, труд в СССР, даже подневольный, конечно же, должен быть делом чести, славы, доблести, геройства, ибо труд этот направлен на процветание Великой страны, на строительство социализма.

Но за двадцать лет они, стоящие у руля, так и не поняли, что труд не должен унижать человека, не должен превращать его в грязное, забитое животное, в бесправную скотину. Всякий труженик, тем более заключённый, должен ощущать свою причастность к великому делу, гордиться этим и получать за свой труд соответствующее вознаграждение. Труд заключённых должен быть организован так, чтобы каждый оступившийся человек нашёл своё место в этом огромном механизме великого строительства, где каждому винтику, каждой мельчайшей детали обязательно есть место, чтобы за время заключения он притёрся в этом механизме, стал его частью и, выйдя на свободу, продолжал трудиться ещё усерднее.

Пытаясь размышлениями отвлечься от головной боли и глядя себе под ноги, Василий едва не столкнулся у входа в туалет с ближайшим подручным Клима – жуликом по кличке Скок.

– Шнифты разуй! – зло буркнул блатарь, толкнув Василия плечом, отчего тот едва не упал.

Установленный на возвышении из брёвен дощатый туалет с двумя узкими окошками под самой крышей был рассчитан на два барака. В длинном помещении без перегородок чернело десятка два отверстий в полу, над дверью тускло светила единственная лампочка. Подойдя к ближайшему отверстию, Василий бросил в него подтаявший кусок снега и вдруг услышал позади какое-то движение. Обернувшись, он увидел в дверном проёме уходящую сутулую фигуру, узнал конюха Гочу и удивился, что всегда весёлый и чрезвычайно общительный грузин почему-то даже не поздоровался.

Прогулка на свежем воздухе и холодный компресс немного притупили головную боль, и Василий, начиная уже подмерзать, вернулся в барак.

Поморщившись от обдавшей лицо духоты и шибанувшего в нос тяжёлого запаха немытых тел, он прошёл мимо дрыхнущего за столом дневального, выпил ещё кружку воды и улёгся на своё место.