Большая книга рождественских рассказов

При виде этой жертвы холода у Рэя от жалости почти захватило дух, а щёки Роба вспыхнули от злости.

– Ах ты, бедная, бедная, маленькая пичужка! Как нам тебя жаль! – почти в один голос вскрикнули они, и в эту минуту жизнь их самих показалась им такой ужасной, что они обнялись и заплакали. Этот безжалостный, холодный, покрытый, точно саваном, свет, в котором Бог убивает ни в чём не повинных птичек, внушал им к себе такой же страх, какой они испытали, когда опустили в могилу тело их матери и потом, засыпав гроб, навалили сверху ещё несколько пластов дёрна.

Но вдруг Рэй поднял голову и глаза его блеснули.

– Я отдам весь свой завтрак птицам, хоть убей меня за это папа, коли хочет!

– Я также, – отозвался Роб, который никогда ни в чём ни словом, ни делом не отставал от своего брата, хотя сердце его дрогнуло при этой мысли, потому что он сам очень проголодался в это холодное, суровое утро.

– А ведь трудно будет оставаться нам самим не евши, как ты думаешь, Рэй? – почти шёпотом спросил он.

– Конечно, трудно будет, – отвечал Рэй, с гордостью глядя ему прямо в глаза. – Но ведь мученикам было ещё тяжелее, а всё же они пошли на мучения.

Роб замолчал и твёрдо решился не роптать более, так как Рэй постоянно рассказывал ему о мучениках, хотя Роба они не особенно интересовали – его сочувствие возбуждали в гораздо большей степени птички, которым земледельцы расставляли сети. – Ну, пойдем вниз, – сказал Рей, и оба они, взявшись за руки, стали спускаться по ветхой, тёмной, крутой дубовой лестнице.

Дети обыкновенно получали свою первую утреннюю еду в кухне ради большего удобства Кезии и ради большего спокойствия их отца. Они все садились вокруг обеденного стола, поставленного перед печкой; меньшие – на своих высоких стульях, а Роб и Рэй – на простых деревянных табуретах.

Иногда им давали на завтрак чего-нибудь горячего, и в это утро перед каждым из них была поставлена чашка кипятка с молоком и с ломтем хлеба, к которому в виде десерта Кезия прибавила ещё мёд, «потому что уже скоро будет праздник Рождества Христова» и теперь, как она говорила, уже двадцать третье число декабря.

Рэй взглянул на хлеб с мёдом.

– Это мне?

– Да, милый, конечно, – ответила удивлённая Кезия.

– И я могу есть или не есть это, как мне вздумается?

– Разумеется, дорогой мой! Что это ты так вытаращил на меня глаза, Рэйди? Это нехорошо.

Но у Рэя перед глазами было искушение, которое тяжело отзывалось в его душе.