Миля и Облачко

Борясь с ветром, Миля и Лёля кутались в пледы, стараясь лишний раз не высовывать конечности. Гоше же всё было нипочём. Такие они, суровые питерские парни.

«Толстокожий», – буркнул я.

«Шерстяной», – парировал он.

Впереди было ответственное дело. Отрепетировав речь, Гоша поднял руку – позвать официанта. Золотое кольцо вспыхнуло, точно жемчужина. Этот символ чистой любви, соединивший два сердца, в тёплых лучах заката выглядел волшебно.

На блеск, гаркая и крича, слетелись сороки. Только были это не птицы, а люди – разодетые в яркие перья и тряпки, с жадным огнём в глазах.

Они облепили наш столик, вперёд подалась женщина. Коснувшись Гоши подолом длинной юбки, она запела.

Цыганка то пела, то плакала, прижимая к груди малыша. Смуглого, обёрнутого в грязные лохмотья, с заскорузлой грязью на щеках. Она всё пела, и от голоса её по телу бежали мурашки. Как же крепко спал малыш!

«Привык», – подумал я и вспомнил себя – маленького, брошенного, с шерстью в мокрых сосульках.

Пошарив по карманам, Гоша нашёл несколько купюр.

Рассыпавшись в благодарностях, цыганка удалилась танцующей походкой.

Ш-ш-ш! – шуршал подол её юбки, и вот уже её и след простыл.

Вскоре показался официант. Выругавшись на попрошаек, он повернулся к нам. Лучезарно улыбнулся:

– Изволите, господо (серб. «слушаю вас»).

– Давай, как репетировали, – подмигнула Миля.

– Црни чай са медом и лимуном (серб. «чёрный чай с мёдом и лимоном»), – выдала Лёля.

– Браво, – восхитился официант, – добро говорите српски (серб.

«вы хорошо говорите по-сербски»).

– Молим, – Гоша сложил руки, – капучино (серб. «пожалуйста, капучино»).

Приняв заказ, официант повторил его:

– Црни чай са медом…

– И са лимуном!

– Опростите! (серб. «простите»). Црни чай са медом и са лимуном. То и то? (серб. «это всё?»)

– И то, и то, – возмутилась Лёля. Что непонятного?

Стоило ему отойти, как наш столик выдохнул. Увлечённые весёлой беседой, мы не сразу заметили мужчину – грустного, хромого, что тёрся вокруг да около.

В распростёртой руке лежала какая-то записка. Недолго думая, Гоша сунул купюру и ему, и озорному мальчишке, подошедшему следом. Несмотря на показную живость, мальчик был кожа да кости.

Я сидел в переноске, не показывая носа. В животе продолжало предательски урчать. Чуть дальше по улице надрывалась цыганка, в кафе играл лёгкий джаз. От какофонии звуков я страшно устал. Скорее бы домой! Уткнулся носом в сетку – но Миля даже не смотрела в мою сторону.