Дом на пшеничном поле

Глава четвертая

Солнце сменяло луну, а звезды то загорались, то гасли и холод сменял жару и потерял я счет времени, но не было во мне страха, что испытывал я всегда, боясь не сделать дела свои. Шел я за Отшельником, а он шел впереди и было у меня на душе спокойно, как никогда до сего часа. Но закончилось вскоре время покоя и было утро и был день и стал он тем первым, когда оказались мы с Отшельником в месте страшном и темном. Черный туман клубился вокруг и тени, подобные человеческим, скользили мимо нас к алтарям из костей и металла, смердящим кровью.

Тени скользили мимо нас и лишь отдаленно напоминали они человечьи, хотя и знал я как-то, что именно люди идут мимо нас, а не порождения мрака ночного.

– В страшное место привел ты меня, Отшельник, – сказал я и дыхание невольно задержал свое, хотя никакого запаха вокруг уже больше не было. – Пусть и первое оно в путешествии нашем, лучше бы не быть здесь вовеки.

– Первое последним не будет, но бояться тут нечего, ведь начало и конец – суть жизни мира сего.

Две души нам спасти здесь нужно, – сказал Отшельник и вперед указал, – и потому место это выглядит так, как и должно ему. Чтобы души спасать в ад надобно спускаться, ведь в раю спасать некого.

И подошли мы к женщине, что стояла на коленях у алтаря, подобного всем остальным, но с черепом козла на самом верху. Была она в черном и красном и кланялась без остановки и злость и боль была в каждом движении ее головы, словно бьющей кого-то невидимого, а не опускающейся в поклоне.

Слов, что говорила она, разобрать было нельзя, но слышалась в них радость, что человеку доброму противна должна быть.

– О чем же молишься ты, женщина, и кому? – спросил Отшельник, времени не теряя. – И почему молитва твоя смердит кровью и страхом так сильно, что не продохнуть?

– Грех детоубийства на мне, – глухо сказала женщина и не обернулась даже, продолжая поклоны класть. – Муж мой сказал, что довольно детей нам и разведется со мной он, коли плод не вытравлю и вытравила я и теперь грех свой замаливаю, поскольку не могу жить с тяжестью такой.

– Не только об этом ты молишься, – строго сказал Отшельник. – Просо ты прощения в скорби по преступления своему, не сгустилась бы тьма тут и не было бы место вокруг тебя адом кромешным.

И обернула она лицо свое к нам и было оно прекрасно, хоть и искажено страданием и удивление читалось в глазах ее.

– Кто ты, что говоришь так со мной? Откуда уверенность такая в словах твоих? – спросила она.