Русский лес

– Ну вот, – Ганза весело обвёл торжествующим взглядом ошалелых свидетелей чудесного перенесения, – а говоришь трудно возвращаться…

Богомаз после перепуга стушевался:

– Да так-то, ничего, вроде… Если так-то…

– Ну добро, спускайся на землю. Милости просим, – с шуточным поклоном предложил воевода.

Игр долгим задумчивым взглядом посмотрел с козел на удаляющиеся и ничем как будто не замечательные, никем не примеченные фигурки: молодицы в сарафане, с непокрытой головой под венком из жёлтых одуванчиков, и старухи в чёрном.

Вздохнул глубко, стряхивая наваждение, и легко спрыгнул наземь.

– Хух…

– С возвращением, голубь ты наш! – поддел весело воевода. – Идём!.. – приобнял оборванца как друга – за плечи.

Полёт долгожданный

Богомаз лежал на столе покойником. Уже без лаптей, порепанными пятками к гостям. Стол этот был как бы продолжением общего стола, но был уже без скатерти и, «на всякий случай», стоял саженей на пять за. И как раз по центру. В плане расположение столов представало в виде птицы:

Центральный стол – голова, повёрнутая в полёте почему-то назад.

От его торцов, переломом под прямым углом, как в стремительном взмахе, – два крыла гостевых.

Тулово птицы отсутствовало, но зато был хвост, сзади по центру – как раз стол с богомазом… оторванный как бы. А может это и не хвост был, а то, что… Ну, не важно.

Притом этот последний демонстративно поднят был на плахи, для всеобщего обозрения. Лапти с летуна сняли правильно (зачем летуну лапти?!), сняли и поставили подле.

Сняли и всё остальное лишнее, что могло препятствовать полёту. Сняли всё это здешние доброхоты-догодники. В общем, в одних портках лежал. Произошло это не вдруг, не сразу, а после того как он пролежал уже довольно долго безрезультатно. Сложенные на груди руки придавали богомазу вид умиротворённый и даже упокоенный. А гробовая тишина создавала, на посторонний взгляд, впечатление трагического содержания. Стороннему человеку могло уже показаться, что это уже не весёлый пир горой, а – похороны!

Вот так он и лежал бездвижно и, казалось, невинно безмятежно.

А все на него безмолвно глядели. И уже довольно долго по времени. Всеобщая, поначалу, оторопь и нервное оцепенение постепенно сменялись недоумением: «Да когда же, наконец!? Сколько, эдак-то, можно лежать?! Уж и руки сложил, – прорывалось робкое недоверие, – а всё – безтолку!»

Ситуация нервного напряжённого ожидания явно перезревала. Солнце, катясь под гору, спряталось за маковку церковки Святого Петра.