Планета Афон. Восхождение

Ему явилась осияваемая небесной славою Царица Неба и земли, держа на руках Сына Своего, младенчествующего Господа. Пораженный видением Божественного света, Максим, зная, что и сатана принимает на себя вид Ангела, обратился к молитве. Уверившись, что это был не демонский обман, а истинное явление Богоматери, в неизреченной радости поклонился Ей.

– Приими, избранник Мой, власть на демонов и поселись в подгории, ибо на это есть воля Сына Моего, чтобы ты, возвысившись в подвигах, и для других был путеводителем на пути их спасения, – рекла Всесвятая, даруя ему Хлеб Небесный.

После того, как преподобный Максим принял данное ему брашно, послышалось ангельское пение, его окружил Божественный свет и Богоматерь, в виду его, вознеслась на Небеса.

Благоухание и божественный свет, разлившиеся над вершиной Святой горы, так усладили и восхитили сердце преподобного, что он три дня и три ночи оставался ещё там в молитвенном подвиге и славословии Бога. После этого, согласно воле Пресвятой Богородицы, спустился с вершины и пришёл в храм Ея и, пробыв несколько дней в бдении и молитве, опять поднялся на гору и лобызал то место, на котором явилась ему Богоматерь в неизреченной Своей славе.

При этом снова разлилось вокруг него райское благоухание, и засиял Божественный свет.

Спустившись с горы, преподобный Максим рассказал о своём видении одному строгому в подвижничестве старцу, уединённо подвизавшемуся при церкви святого Пророка Божия Илии на Кармиле.

Старец объявил Максима прельстившимся, обманутым мечтами демонскими, и это недоверие преподобный обратил во благо. Вместо того чтобы огорчиться таким пренебрежением к нему, под видом прелести и гордости он скрывал свои дивные подвиги, лишения, терпение и одиночество. Всеобщим презрением подавлял в себе неприязненное чувство самомнения и глубоко укоренял в своём сердце и мыслях смиренномудрие, этот Божественный дар Духа Святаго, составляющий основу и красоту подвижничества.

Для большего утверждения молвы о своём юродстве святой Максим не заводил постоянного жилища, а как помешанный переходил с места на место, сжигая свои каливы – травяные шалаши, дабы только поместить бренное тело. Нестяжательности его можно дивиться, не говоря о ней: у него не было даже необходимого – он жил как невещественный и безплотный и всю свою жизнь провёл в местах пустынных и неприступных.