«Шел Господь пытать…»

А там… о, эта наша сказка о слепом кротике – мы ведь ее никому не расскажем, да? Сами будем наслаждаться.

Я за всех наслажусь. Прелесть моя.

Кстати, когда ты мне так говоришь, я чувствую себя двухлетней кукленой, наряженной в платьице, обшитое к празднику мишурой по подолу. Не по чину мне, мамочке. А тебе – в самый раз! В тебе так много девичьего… Даже вот эта немыслимая гладкость покровов. И некоторое жеманство в жестах.

И взгляд. Глаза со звездами, которых давно не видно, вот только свет откуда-то ведь лучится.

Откуда, если не из этих звезд? Их, правда, в последнее время совсем, совсем не видно… Но я не скучаю. Потом скажу, почему. Про соскученность скажу и ее бесполезность, ты напомни.

Про эти глаза я пела – раз, стихи плела – два, а как под них немела в детстве, помнишь? А ты, гаденыш, видел и пользовался этим, пускал свои фирменные взгляды, как поражающие стрелы, откуда-то из-под ресниц.

Давно это было!

И сейчас есть.

В какой-то момент тебя якобы не стало, но на то ты и ты, чтобы издеваться над бедной, глупой от любви подругой, играть в разные игрушки, исполнять роли… Еще когда в школе учились, названивал мне по ночам, говорил на разные голоса от чужого имени.

После, в разгар любовных откровений совершеннолетия, строил из себя в постели то Гамлета (как у тебя, дремучего троечника, получалось настолько точечно стилизовать под Шекспира собственную речь?!), то мента, использовавшего меня, проститутку, для любовных утех, то человечка по имени Карь Марисюка – об этой детской игре вообще никому никогда не будем рассказывать, давай, давай? Быльем поросло. Хотя присюсюканная подружка Каря Марисюки, Маси Каритука, внутри той тетеньки, чьи пальчики сейчас тебя пощелкивают, еще иногда просыпается.

Спальня-стебальня.

Ролевые игры.

Я однажды разревелась: вдруг испугалась, что за этими персонажами мы забудем о том, кто мы настоящие. Ты так смеялся! Обнимался. Спасибо тебе, радость моя!

Недавно я говорила тебе, что не хочу даже употреблять местоимение «я» в обращении к тебе, мне это кажется каким-то пафосным, выскочковым ходом, хочется говорить именно о тебе, твоей самоотверженности, эмпатии, защите… Ты – защита моя от мира, когда он строит из себя страшного буку.

Или бабая – все зависит от того, на каком фольклоре воспитан гражданин этого мира.

И так есть с тех пор, как ты однажды лег сверху и накрыл меня всю, вобрав в себя с потрохами. Просто накрыл – и лежал так.

И стал защитой.

Инициировался, можно сказать.