Любовь и войны полов

Поразительно, как быстро взрослые забывают свои детские проблемы, хотя именно из-за них большинство и вырастает такими закомплексованными, мелочными, желчными, жадными и злобными тварями…

В детстве я рано столкнулся с необходимостью решать самостоятельно проблемы сложной психологической совместимости: семья, школа и улица требовали от меня разного поведения. Совершенно, на мой взгляд, не совместного, друг с другом. Не знаю, существовали ли такие проблемы у других – были ли они, в этом смысле, более пластичными или толстокожими – не ведаю.

Но убеждён, что многое тут определялось семьёй. Точнее, воспитанием в ней…

Моя, в мамином лице, требовала от всех нас, всегда и во всём, максимальной честности и искренности, расценивая любую шаткость наших детских жизненных позиций, как слабость, слабость как двоедушие, а двоедушие – как предательство и капитуляцию. Считалось, что это и есть падение, и никаких дел с таким человеком, иметь уже нельзя. В любых обстоятельствах, у тебя должна была быть своя собственная, единственно возможная, линия поведения.

Бесхребетность – это не существование! Этот тезис, был, чем-то, вроде прописной семейной истины, которой было необходимо всем, всегда и во всём, придерживаться…

Однако, я находил, что в каждом отдельном случае, даже и у нашей мамы, это жёсткое правило, всё-таки, изменялось. Правда, у неё это называлось «умением вести себя в определённом месте». Целесообразность такой гибкости, я иногда оценивал. Допустим, в узкой компании – на пикниках или охоте, запросто дозволялось то, что было категорически запрещено «на людях» – в гостях или театре.

Дома эти нюансы поведения казались мне разумными – было очевидно, что они призваны облегчить вам жизнь, но там я и находился среди родных, которые не требовали от меня превращения в электрочайник…

Но, совсем другое дело, была школа, которая, по моему глубочайшему убеждению, мало чем отличалась, от тех застенков гестапо, что я видел в кино. Фашисты – везде фашисты – в школах учителя мучили детей, примерно, так же, как в кино немцы гноили своих партизан.

Заплечных дел мастеров, орудовавших по обе стороны экрана, роднило одно – обе зондеркоманды требовали от своих заключённых бездумности, бесхребетности, полного подчинения и абсолютной безликости. Больше всего, моих штурмбанфюреров раздражала моя полная неспособность превращаться в мебель.

Более жуткого заведения, я не встречал, вплоть, до института, где оказалось не многим лучше.