Любовь и войны полов

Меня и заботило совсем другое – мой ребёнок должен всегда чувствовать в своей семье абсолютный тыл – место, где его примут любого и оправдают, чтобы он ни совершил. Это и есть ДОМ – единственное место в мире, где тебя все всегда любят, и где все всегда за тебя. Так готовил я к школе сына, хорошо помня, как мытарили в ней меня – у меня-то, как раз, такого тыла тогда и не было: моя мать выступала против меня. Она была на чужой стороне. Она была преподавателем в той самой школе…

Конкурировать со школой моего детства, в моём представлении, могла только местная живодёрня.

Впоследствии, институт несколько расширил мои представления об обществе, в котором меня угораздило родиться. Хотя, и тогда, я уже знал, что живу в концлагере, который располагается в другом концлагере, который… Ну, и так далее…

Короче, я находился в системе правильных, всё более концентрационных лагерей, в которой, любой гауляйтер от педагогики, мог сделать с тобой, что угодно. В школе я всего ещё не знал, хотя о многом и догадывался.

Не удивительно, что ненависть ко всем школам и институтам мира, въелась в меня уже и на всю мою жизнь!..

Школа, где меня тогда мучили, тоже считалась образцово-показательной и была у начальства на очень высоком счету, так как, малейшие проявления индивидуальности, искоренялись в ней, уже в самом зародыше. Так, что конечный продукт, этого славного учреждения, являл миру вполне законченного «строителя социализма»: полу-забитого полу-робота. Естественно, что третьим полюсом – как выпускным клапаном всей этой моей невыразимо драматической жизни, оказалась улица – наиболее отпетые соседские мальчишки, особенно привлекавшие меня своей полной распущенностью.

Гекльберри Финн, по сравнению с ними, был эталоном благопристойности…

Три этих мира были яростными антагонистами, но мне некому было об этом сказать и, помятуя чёткие мамины наставления, я постоянно искал в них максимально приемлемую для всех трёх, «единую форму поведения». Как, «единственно правильную»…

Лишь много позже я осознал, что детская эта борьба моя, была глубоко естественным инстинктом сохранения самого главного, что есть в каждом – его психической целостности.

Мой юный организм противился, как мог, любым формам неискренности, как главным угрозам своего мира внутреннего. Он стремился и хотел быть везде максимально естественным и одинаковым – только самим собой!

Постепенно, я принялся наблюдать, как выходят из этой ситуации другие.