Русский вечер в Ницце

Алиса Николаевна, хотите – приезжайте ко мне в гости.

– С удовольствием. Через час буду у вас.

– Вы помните адрес?

– Конечно, помню. Как же я могу его забыть?

Алиса Николаевна приехала через полтора часа. Она расцеловалась с Ингой в коридоре и принялась восклицать:

– Вы совсем не изменились! Только хорошеете!

Борятинская всегда была слишком любезна. До приторности. Комплименты старушки напоминали сахарную вату, тягучую и сладкую.

– Алиса Николаевна, вы со мной кофе выпьете?

– С удовольствием.

– Мой спектакль, «Семирамиду», закрыли.

– Безобразие! Безобразие!

Инга с Алисой Николаевной пили кофе в большой комнате. Алиса Николаевна вспоминала о старых добрых временах, о том периоде, когда она работала в Большом театре. Ее послушать, так впору составлять многотомную энциклопедию под названием: «Я и выдающиеся люди». Можно было подумать, без Борятинской не обходилось ни одно крупное событие в мире искусства. Инга слушала старушку с улыбкой, прекрасно понимая, что все слова гостьи нужно делить на два.

– Ах, ваш папа! – закатывала глаза Борятинская. – Такой гениальный танцовщик! Таких уже нет. Как он танцевал, как танцевал… А потом, бывало, позвонит после спектакля мне и спросит: «Ну как, Алиса Николаевна? Как я сегодня танцевал? Что вы скажете?»

Представить, что ее отец советовался по поводу своих балетных партий с Борятинской, Инге было очень трудно.

– А каким ранимым человеком был ваш отец! Тонким, душевным! – Алиса Николаевна поджала тонкие губы, накрашенные бордовой помадой, и многозначительно добавила: – От этого и страдал в жизни.

– Нет, он так не мог. Или не умел.

– А какой он был красавец! Женщины буквально на шею ему вешались. У него был громкий роман с балериной Мариной Поволоцкой. За кулисами все только и шептались об этом.

– Я знаю. Мама тогда сильно переживала. Внешне все было спокойно в нашей семье.

Слова вырвались у Инги случайно. Она испуганно замолчала, не желая продолжать тему. Это была жизнь ее семьи. И совершенно незачем посвящать в нее чужих людей. Пусть даже и старых знакомых.

Каждая семья, по мнению Инги, сложный организм со своими внутренними законами и традициями. То, что для одних дикость, для других – норма. Толстой был одновременно прав и не прав.