Дорога из пепла и стекла

Так измываться над халвквинами, и ведь я понимаю, почему это было сделано. Бесстыжие твари.

Лаэнгш, понял Скрипач. Они говорят на лаэнгше, но форма какая-то странная, совершенно незнакомая. Язык можно снять на маску… когда на это будут силы. Если будут. И если в этом будет смысл. Но хотя бы так, хотя бы не исковерканный до невозможности всеобщий. Понятно почти всё.

– Оставишь у себя? – спросила женщина.

– А что делать? Оставлю. Похороню потом… где других, – ответил старик. – Совсем молодые.

Лет восемнадцать, ну, двадцать. Лийга, за что мне это всё?

– Ты у меня про это спрашиваешь? – с печалью спросила женщина. – Не знаю. Мы не поможем. У нас ничего нет. Даже для себя ничего нет.

– Принеси хотя бы корни хулма, – попросил старик. – Ты сушила, я знаю.

– У меня их мало, – женщина помедлила. – Самой не хватает. Принесу, но немного, Рифат. Утром принесу.

На самом деле имя старика, конечно, звучало сложнее, но Скрипач сконструировал его для себя как «Рифат».

По согласным. Анализировать правильный порядок коротких гласных у него не было сил.

– Пусть хотя бы спит, – согласился старик. – Ей очень больно. Пытался привести в себя, но…

– Ты сошел с ума? Зачем? Ты же больше меня в этом понимаешь, для чего ты это стал делать?!

– Посмотреть. Я увидел, что хотел. И что ждал. Одно только было неожиданно. Ну, кроме их лиц.

– И что же?

– Она не внушаема. Хотел снять боль внушением, не получилось.

– Ну, такое бывает, – ответила женщина. – Нечасто, но бывает. Я пойду, Рифат. По свету вернусь с корнями. И… не впутывай меня в это всё, – попросила она. – Я не хочу это видеть.

– Хоронить придешь?

– Хоронить приду. Помогать – прости, нет. Жертвы шрика – это не то, что заставит меня приходить сюда. Думаю, ты понимаешь.

– Понимаю. Иди, Лийга. Жду тебя утром.

***

Следующие несколько дней Скрипач почти не запомнил, они слились словно бы в один длинный сумеречный период безвременья, в котором не было чёткого деления на время суток.

От Ита он не отходил, то сидел с ним, на краешке узкой скамьи, то лежал рядом, на полу; толку от его присутствия не было практически никакого, но, честно говоря, помощи от старика тоже не было почти что никакой. Утром и вечером Рифат заваривал в маленькой металлической кастрюльке какие-то корешки, и ставил плошку рядом с очагом, настаиваться.