Дорога из пепла и стекла

А потом куда-то уходил, и возвращался через несколько часов – за это время Скрипачу, согласно его приказу, требовалось несколько раз напоить Ита настоем из ковшика, и «соблюсти чистоту», причем делать это можно было только во время отсутствия Рифата, никак иначе.

Сказать, что Иту было плохо – это не сказать ничего. У отупевшего от собственной боли Скрипача не было никаких сил удивляться, что Ит, не смотря на травмы и боль, почему-то ещё жив, и он добросовестно старался делать то, что приказал Рифат.

Кажется, корешки, которые принесла женщина, обладали снотворным действием, по крайней мере, Ит, после того, как Скрипач заставлял его выпить то, что положено, впадал в забытье, успокаивался, видимо, боль тревожила его меньше. Боль… на третьи сутки Скрипач осмотрел Ита, и после этого сидел рядом час, молча, в немом ужасе. Да, действительно, сломано было всё, как и сказала та неведомая женщина, которую Рифат назвал Лийга. Если точно – перелом костей таза типа Мальгеня. Разумеется, перелом вертлужной впадины. А, нет. Два перелома. Перелом левой бедренной кости. Со смещением. Даже в нормальных условиях потребовалось три, а то и четыре операции, более чем серьезных, а потом реабилитация, которая заняла бы несколько месяцев. Здесь… здесь оставалось только ждать, и пытаться как-то свыкнуться с мыслью о том, что даже если Ит сумеет после этого всего выжить, он, скорее всего, уже никогда не встанет на ноги. Впрочем, об этом Скрипач почти не думал. Он словно находился все эти дни в каком-то странном оцепенении, и не задавался подобными вопросами, вернее, эти вопросы в то время словно бы существовали отдельно от него. Он, Скрипач, был в одном пространстве – в этой странной комнате без окон, с постоянно горящем в очаге огнём, рядом с узкой скамьей, на которой лежал Ит, а вопросы – существовали в другом пространстве, с первым никак не пересекающемся. Ещё в этом пространстве существовал Рифат, хмурый, неразговорчивый, с тяжелым, словно бы осуждающим взглядом, абсолютно не стремившийся к общению и разговорам; Рифат, от которого лишнего слова невозможно было добиться; Рифат, который, кажется, укорял себя – за то, что согласился помочь. Скрипач, который об этой помощи так отчаянно просил, уже и сам понимал, что ни о какой настоящей помощи не могло быть и речи…

Однако, когда на седьмые сутки Ит немного очнулся, Рифат, кажется, слегка смягчился – если, конечно, это можно было так назвать.