Охра

Он знал, что она злилась за его верность системе, за консервативные взгляды и черствое сердце. Она злилась и за то, что он никогда не признавался ей в любви. Но он готов был ждать момента и случая, ведь вороны живут долго. Опыт подсказывал Ворону, что ничего не делать в отношении девичьих сердец эффективнее, чем попусту крыльями махать. И он ждал, как когда-то король ждал, пока догорит свеча, чтобы заменить королеве огонь.

4 глава. Ворон однажды сказал мне "Люблю", но я слышала только «Прощай».

В тот день, когда в мир птиц ворвался человек, резко похолодало. Птицы мерзли. Жались друг к другу. Павлин подозвал павлиних и зарылся в их серый пух вместе с птенцами. Поэтому, когда девушка-птица за руку подвела летчика к хрустальному трону, она сразу не нашла Павлина. И Ворона не нашла, и попугайчиков. Она думала, что огромное, наспех созванное гнездо из павлиних мирно спит и что они с летчиком наедине. Летчик тоже так думал. Он больше не мог скрывать отвращение на лице.

Желания? Надежды? Крылья? Все сгорело, как только он увидел уродливые обнаженные корни, гнёзда, слепленные из помета и глины, украшенные мусором и ракушками, фантиками от конфет и прочим блестящим мусором из человеческого мира. В корнях копошились змеи, по ногам ползли муравьи. Великое древо жило суетной жизнью, и существу с земли оно казалось чрезмерным в постоянном движении. Вокруг Древа плыли облака, звёзды, падали метеориты, крутилось солнце и другие планеты. У лётчика болела голова. "А чего ты ожидал?", – спрашивал сам себя Гриша, но ответа дать не мог. Точно не птичьего рынка высоко-высоко в небесах, пропахшей червями и зерном.

– Вот, только тссс. Не разбуди их, – приложила Охра коготь к губами. Её внешность менялась, перетекала из птичьей в человеческую, так и не явив себя до конца. Гриша смотрел на неё, как смотрят на больное животное. Он возненавидел её – это бледное, пепельноволосое создание с жиденькими глазёнками, что обманом, силой или каким-то другим приворотным способом затащило его в мир птиц.

– Курицы спят?, – сжал Гриша губы в злодейской улыбке.

– Не называй их так!, – Охра округлила серебристые глаза.

– Почему? Они же курицы.

– Павлинихи.

– Да разница-то какая? Куры и куры, – летчик смеялся, но его лицо оставалось недвижимым, как восковая маска, – Не летают, значит, куры. Куры. Ку-ри-цы.

Ресницы Охры порхали вверх-вниз. От неожиданности из глаз покатились слезы.