Кольцо златовласой ведьмы

Росли там, брали из земли силы…

…горечавка – от болезней, вызванных разлитием желчи. А пустынный цвет – от суши любовной или же сердечной истомы. Чемерица – от темной тоски. Пустырник – от кошмаров… есть травы лунные и травы утренние, те, которые собирают по первой росе и всего-то – день-другой в году. Есть такие, что силу имеют лишь в праздники великие, а в остальные дни – лишь зло от них. Есть и такие, способные бесов замкнуть либо же выпустить…

Старуха рассказывала о каждой траве, и Туфания с непонятной ей самой жадностью впитывала каждое слово.

Травы слышали ее любовь и отзывались на нее, шли ей в руки, даже редкие, о которых старуха говорила, что их сама земля прячет.

Старуха же учила, как их брать – срывать с молитвой ли, со словом особым, отдавая земле взамен или соль, или молоко… на каждую траву – своя наука. И сушить их следовало по-разному… и готовить.

– Смотри, деточка, – повторяла старуха, ласково глядя на правнучку, которой передался семейный дар. – Запоминай.

Наука давалась Туфании легко, пожалуй, к десяти годам она знала столько же, сколько ее мать.

Ее Туфания любила, но видела, что матери в тягость и травы, и лавка, и все одно будто гложет ее что-то невидимое, не болезнь, что-то иное.

Джулия не постарела, она по-прежнему была хороша собой, пусть и носила черные вдовьи одежды, скорбя по супругу. Но золото волос ее манило к ней людей. И мягкий взгляд синих, будто полуденное небо, очей. И само лицо, умиротворенное, спокойное, словно и не человеческое вовсе.

Оттого и захаживали в лавку мужчины, любовались Джулией, заговаривали порою о том, что были бы рады, если бы красавица хоть раз взглянула на них благосклонно. Находились и такие, которые предлагали ей замуж выйти.

Всем отказывала Джулия.

– Не верь мужчинам. Лгут они. Обещают все, а не дают даже того, что дать способны. Не меня они хотят получить, но лавку нашу… стать хозяевами…

Шепот матери проникал в самое сердце девочки. И Туфания с подозрением смотрела на каждого, кто порог лавки переступал.

И вправду замечала взгляды – восхищенные, направленные на Джулию, и раздраженные, если останавливались на самой Туфании, цепкие – когда лавку осматривали люди. Презрительные, брезгливые – для старухи…

– Верно мать говорит, – сказала та, когда Туфания поделилась с ней своими опасениями. – Все беды – от мужчин. Они желают быть хозяевами. Над тобой ли, над матушкой твоей, над всем этим… – Старуха обвела лавку рукой. – Но от судьбы не уйдешь.