Май

Ему не пришлось напрягать глаза, боясь потерять её в стайке таких же идущих домой школьников, – её синий прямоугольный рюкзак горел как факел, указывая путь.

Лена шествовала гордо и смело, держа осанку и размахивая тоненькими ручками, тихонько дирижируя себе. А он шагал за ней мягкой поступью, задерживая дыхание, жадно рассматривая её издалека. Тут она резко обернулась; Май нырнул за дерево. Сердце выпрыгивало от волнения, колотилось и дребезжало внутри. Раскрыт? Нет, какое облегчение!.. Лена пошла тем же шагом, и весеннее солнце блестело золотом на её светлых волосах.

С этого момента у него возникла потребность видеть её каждый день… несколько раз в день; выслеживать в классах, в коридорах, находить, затем терять. Это была игра, продиктованная желанием познать новое чувство. Всё это было ему всласть – воображать себя хищником, идущим по следу, по зову сердца, а самому при этом оставаться в тени. Это волновало кровь, захватывало дыхание. Основной целью было не выдать своё присутствие. А хищник ли он? Иногда Май чувствовал себя рабом, неспособным справиться со своими желаниями, хотя ему казалось, что причина не в нём. Причина – в светлом облике его платонической подруги, которого он не видел целиком. В его глазах она горела лишь отдельными фрагментами. Но и этого было достаточно для первого, пробного, чувства любви.

Этот мальчишка жил со страстью ко всему, что увлекало его. Он становился этой страстью, дышал ею, пропускал через себя, испытывая то разочарование и опустошение, то великое наслаждение.

И то и другое становилось гранями его души, рисуя чёрно-белый мир будущего юношества.

Лене нравился её странный поклонник. Она рассказывала о нём школьной подружке, тыча острым локотком в её бочок, когда мальчик показывался на горизонте. Тут же школьницы хитро улыбались, хихикали, и Лена краснела мягким, трогательным румянцем. Май стеснялся их и опускал голову, чувствуя скованность во всём теле. Не смея поднять глаз, он старался прошмыгнуть мимо девочек как можно скорее, а затем отдышаться где-нибудь за углом, оставшись в одиночестве.

Вся эта возня длилась несколько недель, в течение которых Май продолжал заниматься музыкой. В хоровой студии его считали слабым учеником. Он пел с зажатым горлом, довольно тихо, стесняясь своей детской хрипоты. Казалось, что пение – совсем не его ремесло. Но кому до этого было дело? Таких хористов, не блещущих вокальными данными, насчитывалось больше половины. Детей отправляли учиться пению на всякий случай.