Май

– Ну чего? – недовольно ответила дочь, не желая срываться с места.

– Да иди посмотри, это стоит того.

– Что там, презервативы нашла, что ли?

– Если бы…

Света подошла со скучающим видом.

– Ты послушай только: «Я сплю рядом с тобой, я слышу твоё дыхание, когда лёгкий ветерок щекочет мне ресницы, я как будто падаю в ледяную бездну на дне, которой колышется море, как вода в блюдце, мягко стукаясь о позолоченный край. И ты вдыхаешь новую порцию жизни, и я, как страж, стою у замкнутого мира твоей души. Я пью твоё дыхание, и голос дрожит в этой тиши».

Или вот это: «Мой изумрудный глаз втайне следит за тобой, для меня ты вечная, соткана чьей-то рукой. Я польстился на твои чары, околдован тобой…» – дальше не дописано.

Мать читала эти строки, высоко подняв блокнот, словно декларировала стихи знаменитого поэта. Со смешанным чувством издёвки и удивления её взор бегал по тексту, а бледные губы выпускали найденные откровения автора. От удивления Света открыла рот и, широко распахнув глаза, смотрела на мать.

Потом она поднесла ладошку к губам, и из них вырвался стон удивления.

– Вот это да! Откуда у него всё это? Как мало мы знаем о Мае…

– Да уж… Может, это не его? – заключила мать, опуская блокнот, на её лицо легла тень глубокой задумчивости. – Кто бы мог подумать… – снова повторила она. И уставилась на дочь, ожидая дальнейших комментариев.

– Может, не зря он на своей гитаре бренчит. Музыкантом или поэтом станет.

– А жрать-то что будет?

– Ты вечно со своей приземлёнщиной, может, рядом с нами великий поэт растёт.

– Знаем мы таких поэтов. Потом на улице под забором валяются.

– Нет, ну ты подумай, в кого он такой? – не унималась дивиться дочь.

– В отца, понятное дело.

– А что, он тоже стихоплётом был?

– Был. И манеры те же. Воображал себя непонятым гением. А на самом деле спившийся алкоголик.

Света давно уже имела свои представления об отце, в основном поверхностные, внешние. Но она ничего не знала о нём внутреннем. Каким он был человеком до того, как спиться.

После расспросов о папе, на которые мать отвечала так же поверхностно, Света совсем потеряла к нему интерес. Она помнила его лучше, чем брат, но помнила уже в той крайней стадии распада личности, в какую входят все зависимые люди, стоя у последней черты своей жизни. И, будучи солидарной с мамой, считала его исчадием ада. Девушка не испытывала никаких тёплых чувств, не искала его – ни среди живых, ни среди мёртвых, и вообще никогда не думала о нём.