На западе без изменений

Его мать, добрая, толстая женщина, привела его на вокзал. Она непрерывно плакала, её лицо было от этого одутловатым и распухшим. Киммерих из-за этого стеснялся, поскольку она переживала больше всех, она буквально расплывалась в жире и воде. При этом она, выбрав меня, всё брала меня за руку и умоляла меня согласиться обратить там внимание на Франца. У него и правда было детское лицо и такие нежные кости, что после четырёх недель ношения ранца он уже получил плоскостопие. Но как можно уследить за кем-то на поле сражения!

«Так ты теперь пойдёшь домой», говорит Кропп, «тебе положено минимум три, четыре месяца быть в отпуске.

Кеммерих кивает. Я не могу спокойно глядеть на его руки, они как воск. Под ногтями сидит грязь канав, она выглядит как сине-чёрный яд. Мне приходит в голову, что эти ногти будут расти дальше, ещё долго, как призрачное подвальное растение, когда Кеммерих уже очень давно не будет дышать. Эта картина стоит передо мной: они изгибаются как штопоры и растут, и растут, и с ними волосы на распадающемся черепе, как трава на хорошей земле, точно как трава, как это так только возможно –?

Мюллер нагибается.

Кеммерих показывает рукой. «Кладите их под кровать.»

Мюллер делает это. Кеммерих опять начинает про часы. Как только его успокоить, унять его недоверчивость!

Мюллер выныривает назад с парой кавалерийских сапог. Это прекрасная английская обувь из мягкой, жёлтой кожи, которая достаёт до колена и целиком доверху шнуруется, вожделенная вещь.

Все трое одновременно мы думаем: будучи здоровым, он мог бы сам их носить, они были бы для него прямо бесценны. Но, как теперь понятно, большая жалость, что они останутся здесь; – потому что санитары, конечно, сразу их утянут, если от умрёт.

Мюллер повторяет: «Ты же не хочешь их здесь оставить?»

Кеммерих не хочет. Это его лучшая вещь.

«Мы же можем их обменять», снова предлагает Мюллер, «здесь снаружи, на то, что нужно.»

Но Кеммерих не соглашается.

Я наступаю Мюллеру на ногу; он с сомнением кладёт прекрасные сапоги снова под кровать.

Мы ещё немного разговариваем и потом прощаемся. «Будь здоров, Франц.»

Я обещаю ему, завтра снова прийти. Мюллер говорит тоже самое; он думает о шнурованных сапогах и поэтому хочет посторожить.

Кеммерих стонет. У него температура.