На западе без изменений

Мы ловим на улице санитара и говорим ему, чтобы он сделал Кеммериху укол.

Он отказывается. «Если мы каждому будем колоть морфий, нам его нужны бочки полные –

«Ты хорошо ухаживаешь только за офицерами», с ненавистью говорит Кропп.

Я быстро лезу к себе за пазуху и сперва даю санитару сигарету. Он берёт её. Потом я спрашиваю: «Ты вообще можешь это сделать?»

Он обижен. «Если вы не верите, что спрашиваете меня – «

Я вдавливаю ему ещё пару сигарет в руку. «Сделай нам одолжение –

«Ну хорошо», говорит он.

Кропп идёт вместе с ним, он не верит ему и хочет видеть. Мы ждём снаружи.

Мюллер снова начинает про сапоги. «Они бы мне идеально подошли. В этих лодочках катиться мне как перекати-поле. Ты думаешь, что он выдюжит до утра после службы? Если он ночью отойдёт, увидим мы сапоги – «

Альберт приходит обратно. «Что думаете? –«спрашивает он.

«Пропал», говорит Мюллер окончательно.

Мы идём к нашим баракам назад. Я думаю о письме, которое я завтра должен написать матери Кеммериха.

Мне зябко. Мне хотелось бы выпить шнапса. Мюллер нащипывает травы и потом жуёт. Вдруг маленький Кропп выкидывает свою сигарету, дико топочет потом смотрит кругом вокруг себя, с развязным и расстроенным лицом, и бормочет: «Срань проклятая, это проклятая срань».

Мы идём дальше, долго. Кропп успокаивается, мы знаем это, фронтовое бешенство, с каждым бывает. Мюллер спрашивает его: «Что тебе, собственно, писал Канторек?»

Он смеётся: «Мы типа несгибаемая молодёжь».

Мы все трое зло смеёмся. Кропп ругается; ему весело, что он может выговориться. –

Да, так думают они, так думают они, сотни тысяч Кантореков! Несгибаемая молодёжь. Молодёжь! Нам всем не больше двадцати лет. Но юные? Молодёжь? Это давно не так. Мы опытные люди.

Глава 2

Поэтому мне странно думать, что дома, в ящике письменного стола, лежат начатая драма «Саул» и куча стихов. Иной вечер я грешил этим, мы ведь почти все что-то такое сочиняли; но для меня это стало таким фальшивым, что я больше не могу себе этого представить.

С тех пор, как мы здесь, прежняя наша жизнь отделена, что бы мы теперь не делали. Мы пытаемся иногда, оглянуться и получить этому объяснение, но это не очень нам удаётся. Как раз для нас двадцатилетних всё особенно неясно, для Кроппа, Мюллера, Леера, меня, для нас, которых Канторек именует несгибаемой молодёжью.