Небо для всех

Целую ночь продержалась Ольга Николаевна, время от времени выплывая из своего беспомощного состояния и даже в таком положении она помнила о только что рожденном сыне и беззвучно, одними умоляющими глазами на бескровном лице просила поднести его к ней поближе.

К утру, казалось, кризис миновал, и посветлевшие синие глаза Ольги Николаевны вдруг приняли такое выражение, словно внезапно она увидела что-то необъяснимо прекрасное, но вдруг судорога прошла по её измученному лицу, и улыбка остановилась на пересохших губах.

– Господь прибрал, – вздохнул священник, за час до того вызванный соборовать барыню.

Алексей Сергеевич сидел неподвижно почти сутки, бессмысленно уставившись в лицо покойной. Ходили и выходили какие-то люди, в доме закрыли зеркала, и в сумрачной тишине среди шепота и любопытствующих взглядов прислуги, он казалось, утратил связь со временем и событиями, вместе с любимой женой потеряв навсегда и себя самого.

Через несколько дней после похорон, когда происходящее длилось большим, неловким сном, кормилица дала ему на руки кричащий сверток с младенцем, причиной всех его несчастий.

В доме на месяцы повисла больная, вязкая тишина, которую всякий вечер разрезал ломкий нетрезвый голос Алексея Сергеевича, отдающего распоряжения. На службу он больше не ходил, с людьми не общался. Единственно, с кем еще поддерживал связь, – с соседями, князем Кильдишевым, поручиком Тверского гусарского полка и вдовой губернского секретаря Наталией Павловной Илышевой.

Семья князя Кильдишева играла в дворянском обществе города Темникова первейшую роль. Кильдишевы – древний род, происходящий из татар Золотой Орды. Своим указом Екатерина Вторая пожаловала князя Евдокима Патрикеевича Кильдишева чином генерал-майора. Его внук, Павел Андреевич Кильдишев, член Государственной думы, действительный статский советник, как и подобает потомственному дворянину, стал крестным осиротевшему мальчику.

В старинной церкви, увенчанной семью куполами, в храме, стоявшем на торговой площади с трапезной и трёхъярусной колокольней в стиле русского классицизма, с большим колоколом сто пяти пудов чистого серебра звучал малиновый перезвон. В крестильне улыбался младенец Александр, еще не знающий своей судьбы.