Безголовое дитё

Молодой дядя в гимнастёрке, сидящий напротив меня, с аппетитом жевал кругляшки и похрустывал солёным огурцом с луком. Рядом со мной прикорнула мама, облокотившись о стенку. Я уставилась на дядю, глотая слюнки. Вдруг он подмигнул мне и сказал:

– Угощайся, мамзель, небось голодная.

Я не поняла, что такое «небось», а мамзелью меня часто называли взрослые дяди на Привозе, когда шутили. Смущаясь, протянула руку и двумя пальцами взяла кругляшок. Понюхала его и засунула в рот.

– Любишь кровяную колбаску? – спросил дядя.

– Очень люблю, я всегда её кушаю, – соврала я от смущения, так как колбаска была даже вкуснее моих любимых рачков.

– Тогда бери ещё, не стесняйся. Тебя как зовут?

– Вообще Света.

– Почему вообще, а на самом деле как?

– А на самом деле я Ветуня, бо так Бабуня меня называет.

– Значит наоборот – вообще Ветуня, а на самом деле – Света.

– А вы кто?

– Я – Константин.

– На самом деле?

– Да. А вообще просто Костя. Будем знакомы, – и дядя протянул мне руку.

– Будем, – я вытерла свою руку о живот и протянула дяде, – только вы дядя Костя.

– Ладно. Меня ещё никто не называл дядей. В полку я был самый младший солдат.

– Так может ты и Одессу брал? – спросила весёлая тётя, приоткрыв глаза.

– Освобождал. Берут чужие города, – с гордостью ответил дядя Костя, – Только меня ранило осколком в бедро. Месяц провалялся в госпитале. Хорошо, что кость не задело, повезло. Три дня дали отпуска по ранению. Еду к тётке в Помошную.

– А что ж не к мамке? – допытывалась весёлая тётя.

– А мама под Тулой, долго добираться. Не успею. Надо дальше гнать фашиста и брать Берлин.

– Сколько ж тебе лет? – не унималась тётя.

– Двадцать в сентябре стукнет.

– Дядя Костя, а вы тех вердлюдов видели, которые по нашей улице шли? – спросила я.

– А как же, я их даже один раз поил из ведра. Только не вердлюдов, а вер-б-людов – засмеялся дядя Костя.

– Они злые? Кусаются?

– Не кусаются, но плюются, если им что-то не понравится.

– Ветуня, не надоедай дяде Косте, он уже устал от твоих вопросов, – подала голос мама.

Действительно, я ещё ни с кем так долго не разговаривала. После жизни в катакомбах я могла свободно общаться только с Бабуней и детьми во дворе. На вопросы взрослых не отвечала, опускала глаза и глупо улыбалась. Иногда на моё молчание люди раздражались и называли меня дикаркой. А один дядька, угостив меня леденцом, даже назвал меня немой: – Ты шо, немая? – спросил он. – Надо сказать – спасибо.