Безголовое дитё

Завтра рабочие придут, разгребут. Осторожно идите за мной. А я с вещами впереди. Мама взяла меня на руки, и следом за ним вошла в тёмный коридор.

– Хто тут?– раздался из темноты сонный мужской голос.

– Спи, Лёня, спи. Это я, привёз артистку. Мы в красный уголок. Дай фонарь.

Зажёгся фонарь и осветил сонное лицо мужчины, сидящего на топчане. Он встал и прошёл по коридору к двери, противоположной той, в которую мы вошли. Потом передал фонарь Игорю Палычу.

– Только идите прямо через сцену, иначе не пройдёте, там всё завалено.

Игорь Палыч ногой толкнул дверь и исчез за ней. Мама, осторожно ступая, пошла за ним.

– А вот и сцена, тут светлее, на колосниках горит дежурная лампочка. Она пока одна на весь театр. Завтра будут монтировать электрику. Директор добился, чтоб театр подключили к электростанции, – глухо, как из глубокой ямы, раздавался голос Игоря Палыча.

Я вертела головой в разные стороны. Жуткий полумрак напомнил мне почти забытые катакомбы. Наконец мы оказались в огромном помещении с высоченным полосатым потолком, посреди которого тускло светила маленькая звёздочка.

– Шо это? – я показала пальчиком на полосатое небо с одной тусклой звездой.

– Это, Веточка, сцена. Самое главное место в театре. Тут я буду играть, – ответила мне мама.

Эти слова мне были непонятны тогда. Бабуня никогда не говорила таких слов. Театр… Сцена…

– И ты тут, в этой темноте будешь играться? Тут так жутко, как у катакомбах.

Мама остановилась посреди огромного мрачного пространства, прижала меня к себе и таинственно произнесла:

– Не играться, а играть.

Это моя любимая работа, потому что я артистка. А посмотри туда, там сидят зрители. Они смотрят, как я играю. Внимательно слушают, иногда плачут, иногда смеются. И если я очень хорошо играю, то они аплодируют мне.

– Как это? Пладируют?

– Дружно хлопают в ладоши.

Я повернула голову в сторону, куда смотрела мама. Там ничего не было, там зияла бездна, чёрная-пречёрная пустота. От этой бездны, от этой чёрной пустоты закружилась голова.

В тот момент мне почудилось, что эта чёрная и глубокая яма сейчас заглотит меня навсегда. И я подумала, что моя мама «самашечая артыска», как говорила Бабуня про одну странную тётю, живущую в дальнем углу нашего одесского двора. Эта тётя всегда была смешно одета, будто напялила на себя все свои вещи, а поверх них ещё накинула грязную ажурную скатерть. Несмотря на жару, она носила перчатки, а на животе болталась большая меховая муфта.