Дым отечества. В поисках привычного времени

* * *

Стемнело. Везде зажглись свечи, другие светильники. Снова замелькали белые куртки. Приглашали на легкий ужин. Мы чинно сидели за столом и ели райскую пищу – плоды, которых точно на земле не бывает. Стрекотали, квакали и крякали различные обитатели леса.

«Где это мы?» – неожиданно шепотом спросил меня Юра Тимофеев, наш переводчик.

«Ой, начальничек, доктор – чайничек, отпусти до дома», – раздался из-за кустов хриплый голос антисоветского попугая.

«Вот он и ответил, Юра. А ты уж сам понимай, что эта фраза значит», – тихо прошептал я Тимофееву.

Неожиданно прожектора осветили небольшой подиум. Мы и не замечали его. На подиуме стояла женщина, описанию не поддающаяся. Вернее, Толстой, или Тургенев, или Михалков – быть может, и смогли бы рассказать нам её облик.

Но – не мы. Не я – во всяком случае. Просто вот что это было.

Стояла высокая, стройная рыжая женщина лет от 30 до 40. В веснушках. Чудесного овала лицо. Да и все остальное – на уровне мировых стандартов. Кстати, вся в белом.

Какие-то воздушные кофты, юбки, шальвары. Поди, разберись да пойми, когда ты практически в невесомости.

Дон Рамирес радостно сообщил, что сейчас перед нами выступит известная немецкая оперная певица Вероника Штрум.

Я обмер. Сам-то не очень разбираюсь во всех этих музыкальных делах, но перед отъездом одна моя знакомая слезно умоляла купить пластинку звезды оперы – немки Вероники Штрум. Де, её нигде нет, на черном рынке – с руками отрывают, а все из-за голоса. Говорит, редкой он чистоты, тембра и поет очаровательно.

И вот, нате вам, она собственной персоной. Стоит, улыбается, положив руку на плечо Рамиреса.

«Ну-с, господа, я объявлять ничего не буду. Сама Вероника все сделает».

И неожиданно для нас над тропическим лесом полился глубокий контральто. Я посмотрел на моих коллег. У всех на лицах было непередаваемое изумление.

А нам неслись чудесные романсы Глинки, Пушкина, Есенина, Цветаевой, Баратынского.

Неожиданно она сняла накидку.

Затем кофточку. Затем снова надела. Вдруг запела: «Мой золотой Иерусалим». А под конец – «Хава Нагила».

После окончания концерта принесли осетрину-на-пару, шампанское и черную икру в серебряных вазонах.

Дон Рамирес взял бокал и попросил слова. Видно было – он взволнован.

«Уважаемые господа. Я имел честь быть участником этого увлекательного рейса. Этот рейс обогатил меня знаниями. Но главное – я встретил чудесный народ. Добрый. Сердечный. Красивый.