Психоанализ детских страхов

Это было бы вполне типичным поведением, если бы угроза кастрацией оказала теперь запоздалое воздействие и если бы он теперь – через 1? года – испытывал тревогу, опасаясь лишиться драгоценной части своего Я. Подобные запоздалые воздействия требований и угроз в детском возрасте можно наблюдать в других случаях заболевания, где интервал охватывает десятилетия и больше. Более того, я знаю случаи, когда «запоздалое послушание» вытеснения играет важную роль в детерминации симптомов болезни.

Разъяснение, которое недавно получил Ганс, что женщины действительно не имеют пипики, могло только поколебать его доверие к себе и пробудить комплекс кастрации.

Потому-то он ему воспротивился и потому-то терапевтический эффект этого сообщения не наступил: стало быть, действительно есть живые существа, которые не обладают пипикой? В таком случае уже не было бы ничего невероятного в том, что у него могут отнять пипику, в своем роде сделать его женщиной[18 - Я не могу настолько прерывать изложение, чтобы продемонстрировать, как много типичного содержится в этом бессознательном ходе мыслей, который я здесь приписываю маленькому Гансу. Комплекс кастрации – это самый глубокий бессознательный корень антисемитизма, ибо уже в детской мальчику часто приходится слышать, что у евреев что-то отрезают – он думает, кусочек пениса, – и это дает ему право презирать евреев. Также и высокомерное отношение к женщине не имеет более веской бессознательной причины. Вейнингер, тот высокоодаренный молодой философ, страдавший сексуальными нарушениями, который после своей удивительной книги «Пол и характер» покончил жизнь самоубийством, в одной главе, отмеченной многими, рассуждал о евреях и женщинах с равной враждебностью и осыпал их одинаковыми ругательствами. Будучи невротиком, Вейнингер находился всецело во власти инфантильных комплексов; отношение к комплексу кастрации – это именно тот момент, который является общим для женщины и еврея.].

Ночью с 27-го на 28-е Ганс поражает нас тем, что в полной темноте встает со своей кровати и приходит к нам в постель.

Его комната отделена от нашей спальни кабинетом. Мы спрашиваем его, что случилось; быть может, он чего-нибудь испугался. Он говорит: «Нет, я это скажу завтра», засыпает в нашей кровати, а затем его относят обратно в его постель. На следующий день я беру его в оборот, чтобы узнать, почему ночью он пришел к нам, и после некоторого сопротивления происходит следующий диалог, который я тут же стенографически записываю.