В суете прошлых дней

Ты хоть что-то будешь делать, или всё маме оставишь?

Он отвернулся от меня, сдернул со спинки кресла свой свитер и из комнаты вышел. А я осталась стоять. Мне почему-то даже шевелиться не хотелось. Я стояла, смотрела в стену, и в моей голове не было ни одной мысли. Только пустота, обида и тяжелое разочарование затопили меня всю, каждую клеточку. Хотелось кричать, топать ногами, но я стояла и молчала. А потом за спиной звук падения и детский плач. Лиза попыталась сама слезть с высокой кровати, упала и громко заплакала от страха.

Я поспешила к ней, а из коридора уже послышался голос свекрови:

– Юля! Что опять случилось? Что с ребенком?

Я не ответила, просто со стуком захлопнула дверь.

На то, чтобы принять какое-то решение, чтобы осмелиться хотя бы начать обдумывать различные варианты, мне потребовалось некоторое время. Стало понятно, что надеяться на дальнейшую семейную жизнь с Васей, смысла нет. Мы окончательно потеряли способность разговаривать и что-то обсуждать, договариваться между собой. Мы, практически, не общались.

Обсуждать это считалось неприличным, даже с его родителями, и все по-прежнему делали вид, что ничего не происходит. Изредка, но в дом Мезинцевых, приходили гости, родственники, и нам всем надлежало собираться за общим столом, и улыбаться. А если я вела себя, как считала свекровь, невежливо или неподобающе, на меня откровенно цыкали, а позже высказывали недовольство. Упреки в том, что я живу в их доме, ем их еду, что обо мне заботятся, и о моей репутации в том числе, сыпались, как из рога изобилия. Ни один семейный разговор не обходился без подобных нравоучений в мой адрес.

– Неужели тебя мать не учила, как следует себя вести? – напоказ вздыхала Тамара Борисовна. – Неужели так сложно улыбнуться людям, Юля?

– Я улыбаюсь, – говорила я.

– Улыбаешься, – хмыкала она. – Будто тебе нож к горлу приставляют. Помнится, когда ты хотела за Васю замуж, ты улыбалась во все свои белые зубки. А теперь только гримасничаешь. Чем мы, интересно, тебе не угодили? Что плохого сделали?

Я понимала, что если начну свекрови отвечать, то, скорее всего, мы поскандалим.

А сил для этого я в себе не чувствовала. И поэтому сжимала зубы и молчала, а чаще всего старалась уйти.

– Я не могу там больше жить, – говорила я матери или сестре, когда выдавалась такая возможность. Мне так хотелось пожаловаться, высказать всю свою горечь хоть кому-то. Вот только слушать меня никто не хотел. Обе только отмахивались от меня.

– Глупости, – говорила мама.