Двери открываются

Задрала голову, посмотрела на свое отражение в потолочном зеркале. Зеркальная Уля выглядела так, как здешняя Уля себя и ощущала: уставшей и сбитой с толку. Присутствие зеркальной Ули успокаивало.

Уля опустила взгляд, расправила плечи и четко произнесла:

– Это, знаете ли, не смешно.

Шутники, конечно, никак не отреагировали. Так оно обычно и бывает, потому Уля продолжила:

– Ладно, может, самую малость все-таки смешно, и на вашем месте я бы еще немного меня помучила, но… правда? Вот так вот? Почему меня? Что я сделала? Или…

Она прищурилась, словно невидимый собеседник мог ее увидеть.

Может, и правда мог, иначе какой смысл в шутке?

– …или вы меня с кем-то спутали? Признавайтесь, ожидали кого-то другого тут поймать, а?

Уля засмеялась, но тут же замолчала, потеребила в руках кружку и снова подняла взгляд. Она почему-то смотрела на двери, хотя стоило, наверное, искать глазами камеру.

– Нет, ребят, ну правда…

Уля подошла к дверям и пожалела, что между створками совершенно нет зазора.

В старом домашнем лифте можно было увидеть желтый свет на кирпичах шахты и облупившуюся краску на дверях каждого этажа. Тут же не было ничего.

Уля стукнула по двери рукой – так сильно, что отбила костяшки, и сама же зажмурилась от неожиданности. Она ведь ничего такого делать не собиралась, хотела сохранить спокойствие и дождаться определенности. Разобраться во всем, как детективы в викторианских романах. Ну или хотя бы как в бумажных нетленках, продающихся в каждом ларьке с надписью «Пресса» неподалеку от местных газет и журналов, в которых иногда мелькали слова самой Ули.

Лифт продолжал спускаться. Уля удивленно посмотрела на предательскую руку, вздумавшую действовать без ее указки. А потом на вторую, которая, кажется, хотела последовать за первой, но все еще сжимала кружку. Последствия были бы катастрофическими.

Уля прикрыла глаза и снова задышала двумя короткими и двумя длинными. Интересно, что это означало в азбуке Морзе?

Электрический свет резанул по глазам, и Уля тихонько подошла к двери.

Лифт двигался. Или что-то за ним, если это был не лифт.

Когда там Уля вышла из кабинета? В районе двенадцати? В одиннадцать сорок с чем-то? Она впервые пожалела, что перестала носить наручные часы. Конечно, с телефоном они были бы без надобности – по крайней мере, какое-то время. Но сейчас Уля не отказалась бы от старых фиолетовых часиков – прямоугольных, с прорезиненным ремешком, который постоянно грозился оторваться и мучил ее в жару.