Русалочья обитель

– Мужики, готовьте ружья! Перестреляем этих тварей, чтобы другим их собратьям не повадно было к поселку приближаться! – кричал Стас на центральной площади, где кучками топтались мужчины.

Лена, выходя с хлебом из магазина, прислушалась к их бурному разговору. Облаву решено было начинать завтра утро.

Лена пришла домой с тяжелым сердцем, положила хлеб в буфет и поняла, что у нее оставалось всего несколько часов, чтобы найти незнакомца и предупредить его об опасности.

Она быстро написала мужу записку о том, что кое-что забыла в лесном домике и переночует сегодня там.

Поверит Стас или нет – у Лены не было времени думать об этом. Одевшись, она стремительно выбежала из дома…

***

Снега было еще очень мало, по мерзлой земле идти было легко, и Лена заходила все дальше и дальше в лес. Наконец, она дошла до лесной избушки, а потом и до той поляны, где волки окружили ее в прошлый раз. Вокруг было тихо, лишь высоко в кронах елей шумел ветер.

Из-под тонкого слоя снега пробивалась пожелтевшая сухая трава.

Лес был загадочным, беззвучным, безмолвным, таким он бывает только поздней осенью – готовым уснуть до первых весенних капелей.

Лена, то и дело оглядываясь по сторонам, продолжала идти все дальше и дальше. Казалось, что поблизости нет никаких волков, что они уже давно ушли отсюда. Она подумала, что зря сюда пришла и только сейчас почувствовала, как сильно замерзли руки без варежек. Поторопившись, она забыла варежки дома.

Засунув покрасневшие кисти поглубже в рукава пальто, Лена остановилась, запрокинула голову вверх и закричала: сначала неуверенно, а потом все громче и громче.

Если стая где-то поблизости, то они услышат и откликнутся на этот зов.

Лена кричала, словно одинокая, несчастная волчица: раз, другой. Она всегда чувствовала свое бесконечное одиночество, но сейчас оно особенно сильно щемило душу. К одиночеству примешивалось и предчувствие беды.

Лес по-прежнему был тих, нигде Лена не слышала посторонних звуков, не ощущала чужого присутствия.

Душу раздирали в клочья переживания. Она выла, зазывая стаю и одновременно изливая наружу что-то свое, личное, невысказанное, долгое время спрятанное глубоко внутри.

Когда голос совсем охрип, Лена присела на ствол поваленного дерева и закрыла лицо руками. В груди разлилась горечь, как будто бы она пожевала листик полыни и проглотила его. Обидно было думать, что она пришла сюда зря, что не сумела предупредить незнакомца и его волков об опасности.