Отрави меня собой

Интересней! – зло и четко проговорил он.

– Да пошел ты! – сверкнув глазами, рявкнула девушка и дернулась.

Он предвосхитил ее намерение ударить коленом в пах и наученный прошлым опытом неожиданно отпустил волосы, развернув так, что она в придачу оказалась лишена возможности тыкать локтями ему под ребра. Зато спина ее прижималась к его груди и животу. Что-то большое упиралось в район выше талии. Мажор с каким-то извращенным удовольствием провел носом от ее шеи до уха, а горячее дыхание опалило щеку огнем:

– Ты ходишь по краю, дорогая.

Еще одна подобная выходка и я отымею тебя по полной программе. А ты…, – он невероятно нежно поцеловал чувствительное место на шее, обласкал языком вздувшуюся там вену, – ты будешь хотеть и просить еще.

Она тяжело сглотнула и судорожно втянула воздух. Ослепленная его поцелуем, его лаской, едва не лишившими ее рассудка, его опасным обещанием, она не знала, что делать. Стоп! Это же Лавр! Все тот же наглый и самодовольный мажор. А она чуть не растеклась лужицей у его ног.

Единственное, что пришло ей в голову – лишь бы избавиться от тягучего наваждения и желания – так это ударить с размаху пяткой его по ноге. Вместе с ругательством хватка его ослабла.

– Мечтай, кобель озабоченный! – Оля развернулась и отпрыгнула от него словно от чумного.

Лавр стоял, расправив широкие плечи и расставив ноги. Снова скрестив руки на груди, он оглядел ее с ног до головы и, кажется, всё прочитал по ее лицу. Губы изогнулись в понимающей ликующей улыбке.

– Ты услышала меня, Оля.

– Ты меня тоже, Артём, – едва подавив в себе приступ неконтролируемой паники, вызванной исходившей от парня опасной подавляющей энергетикой, отозвалась она.

Дрожа от негодования, возмущения и досады на свою слабость, Оля ретировалась в темноту парка. Опасаясь увидеть его машину у своего подъезда, она долго бродила по парку, сидела на скамейке в соседнем дворе до тех пор, пока мама звонком не напомнила о себе. Сердце лихорадочно отбивало сумасшедший ритм о ребра, в голове царил полный кавардак.

На глаза навернулись слезы бессилия.

А кошелек? Вот ведь дура безмозглая! Она растаяла, как размазня от одного его взгляда, от проникновенного голоса, властного напора, от прекрасно изображаемой заботы и такой неожиданно яркой близости тела, растеряв всю свою уверенность в том, что все мажоры – козлы. Всего на несколько мгновений ей показалось, как поцелуй Артёма излечил ее тоску, ее боль, сильные руки пробудили желание жить и чувствовать.