Уссурийская метелица

Помог ему допрыгать до скамеечки у печи, усадил.

Славка, приседая, вытянул больную ногу, колено горело огнем.

Перед ним присела на оба колена хозяйка, стала помогать разуваться. Славка морщился от боли в ноге, но терпел. И от неловкости перед женщиной краснел.

– Терпите, терпите, пожалиста, – мягко приговаривала она с едва уловимым акцентом.

Уссурийка сняла с него валенки вместе с носками, и на пол встали красные ступни. Славка пошевелил пальцами и, наклонясь, стал греть их руками.

– Ты, ратанчик, как же так, без портянок-то? Ноги-т проморозил? – спрашивал старик, снимая с припечка шерстяные носки.

 – Накось, набуй мои носочки. Походи в них, отогрей пальчики. Поди, как щиплет, а? – с сочувствием приговаривал он.

У Славки, действительно, ноги замерзли. Валенки он надел, уезжая с заставы, толком не высохшие, после вчерашнего возвращения с Хора. И, похоже, в суматохе у полыньи он все же наступил в воду. А его портянки, как и портянки Коли Прокопенко, пришли вперёд него, и уже сушились на бельевой веревочки у печи.

А так как он шёл из-за больной ноги медленно, ноги замёрзли, и замёрз сам. Если бы не полушубок майора и не его шапка – быть бы ему не лучше Юркиного полушубка, который поставил Коля у порога. Сейчас ступни ног отходили, и на глаза от острых покалываний в них накатывала слеза – хоть плачь!

Майор, подойдя к Потапову, сказал:

– Снимите брюки, посмотрим, что с ногой.

Славка смущенно посмотрел на хозяйку. Та поняла и отошла к плите, где варилась картошка, и, открыв крышку на чугуне, тонкой палочкой наколола пару штук – готова.

Плита была встроена в русскую печь, и топилась дровами.

Потапов приподнялся на одной ноге и, расстегнув ремень на галифе, спустил их и кальсоны, оставшись в трусах. Присел, перед взором возникла тёмно-розовая опухоль.

Коленная чашечка была смещена. Романов положил одну руку на колено, а другой стал сгибать ногу. Рядовой морщился, но терпел. Тёплая ладонь, казалось, снимала жар, но шевеление ноги приносила боль. Майор выпрямил ногу, погладил коленную чашечку, и слегка подал её вверх.

В Славкиных глазах промелькнули искры, но в ноге что-то приятно хрустнуло. И боль сошла вместе с тихим возгласом.

– Ну как, легче? – спросил Романов.

– Кажется… – выдавил ломаную улыбку солдат.

– Погодите, не одевайтесь.

Прокопенко, разувшись, тоже оказался босиком. Но ноги у него не были красными. Однако дед подал и ему свои обрезанные валенки, стоявшие у печи на полу.

– Накось, набуй-ка мои чуньки.