Уссурийская метелица

– К сожалению, мне нельзя. – Майор поставил стакан обратно на стол.

У солдат поникли головы.

Бабуля злорадно шепнул Морёнову:

– Ха! Им тоже обломилось.

Юрий промолчал. Глаза его были прикрыты, и уголки их слезились.

– Эй! Ты чего, спишь что ли?

Морёнов вышел из забытья, им начала одолевать сонливость, голова наполнялась тяжестью.

– Чего тебе? – буркнул он и подкашлял, в горле першило, его перехватывало сухим кольцом.

– Я говорю, они тоже пролетели.

– Ну… и что?

– Да ты что?!. Не хочешь выпить?

Юрий хотел что-то ответить, но лень было разговаривать.

Он накинул шубу на голову, пытаясь на тёплой печи отогреться.

Майор отодвинул стакан и сказал:

– Мне нельзя, к сожалению… Ну, а солдаты пусть выпьют.

– Вот и правильно! Сто граммов наркомовских, для поднятия духа бойцу не повредит… – поддержал Щукарь.

Пограничники оживились, облегченно выдохнули.

Урченко подхватил со стола стопку, а с чашки огурец, готовясь принять самогон и закусить обстоятельно, с сознанием дела.

Глаза его увлажнились, складки от козелка уха до выступа скулы порозовели. В готовности он вытянул квадратный подбородок вперёд. Прокопенко, Триполи потянулись за чашками, Потапов за стаканом. Несмотря на разность емкостей, однако во все сосуды старик налил поровну, по булькам, в этом Щукарь, похоже, ещё был точен.

– Урченко, возьмите мой стакан и свою стопку, огурец, и подайте на печь. Или как, Бабенков, может, сюда спуститесь?

Слава от неожиданности поперхнулся слюной и закашлялся.

Ребята засмеялись. Но он поднялся со скамьи.

Бабенкову дважды приглашение повторять не пришлось, он с проворством белки скатился вниз и присел к столу в длинных трусах и в майке.

– Отнесите Морёнову, Урченко, – повторил Романов.

– Есть, товарищ майор.

Слава не обиделся на то, что майор ему перебил аппетит. Он задавил обиду, испытывая за собой вину, и теперь, наоборот, хотелось искупить её, и этот приказ воспринял, как должное, с подобострастием.

Слава нёс в руках стакан и огурец.

Шёл, высоко поднимая ноги в коленях, как журавль. Он и на занятиях по строевой, когда старался, маршировал так же. Все смотрели ему вслед, улыбаясь.

Славик же продолжал шествие с таким достоинством, словно выполнял задание невесть какой важности, жертвуя во имя него собственной сладкой минуткой.

Морёнов лежал, накрывшись шубой с головой, словно прятался. Он впадал в сон, липкий, туманный, и то, что происходило у стола, уже не отслеживал.