Лан-Эа, властитель небес. Том первый

Сейчас осознание, что все может завершиться плохо, было слишком сильно еще и потому, как я плохо себя чувствовал уже который день. Ибо шелушение кожи с некоторых пор стало доставлять мне боль, а отстающие от возникающих корочек мельчайшие крохи формировали на таких местах глубокие, незаживающие и очень болезненные язвы. Красные пятна, имеющие окаймление из прозрачных пузырьков, наполненных жидкостью, серебристые узелки появились у меня еще на голове, лице, и ладонях, пальцах также доставляя неприятные ощущения.

Лишь поэтому я вновь и вновь приходил в поселение за едой, которую естественным образом крал. И если до этого случая мне удавалось во время ретироваться оттуда, то сейчас явно не повезло.

А может это пришло, как говорится, наказание… Ведь теплый сезон в этом году выдался весьма засушливым, жарким. И моим родственникам, которые в основном занимались собирательством и скотоводством, не удалось вырастить и сохранить необходимого количества скота на зиму. Сейчас же когда и в осенний период земля, иссушенная солнечным светом, лишь в ночной период хоронилась от жары, сгубив остатки ягод, фруктов, орехов, люди боролись и за то малое, что им дала планета, не желая делиться с таким не нужным уродом коим являлся, в их понимании, я.

Сейчас почему-то, когда мне стало столь сложно ориентироваться в пространстве и видеть, пришло осознание того, что эту ночь я точно не переживу. Однозначно не переживу, и даже не важно сумею ли добраться до своей норы или нет.

В любом случае с воткнутым в спину древком стрелы и ее наконечником, несмотря на образовавшуюся, на теле, корочку, вряд ли смогу дотянуть до утра, не говоря уже о том, дабы пережить надвигающуюся и тут в горах всегда лютую холодную пору времени.

Впрочем, я сделал над собой усилие, и, подавляя стоны, плескающуюся изо рта кровь (неизменно отправляя ее обратно), медленно поднял голову и также неспешно переместившись, сел. Перво-наперво стараясь разобраться, где я все-таки нахожусь, и как долго добираться до моей норы, слегка притом оглаживая собственную одежду на груди.

Точнее грубо сшитую из кусков выделанной шерсти длинную рубаху, как и широченные штаны в свое время мною украденные у родни. На ногах у меня были поршни, обувь, пошитая из кусков кожи, каковые мягко огибали стопы. Густой, плотный ворс шерсти слегка прилег под моей ладонью, а после сразу поднялся, словно оберегая меня хотя бы тут.